Жанр: драма
Актеры:
1994, 101'

На последнем усмехании

В новом фильме Хэла Хартли "Любитель" все героини говорят по-английски с иностранным акцентом. Возможно, потому, что действие "Любителя" - впервые у Хартли - разворачивается в Нью-Йорке, городе-мире, превосходящем по национальному многообразию даже Союз Советских Социалистических республик. Все предыдущие истории режиссера - "Невероятная правда" (1990), "Доверие" (1991) и "Простые мужчины" (1992) - случались на Лонг-Айленде, куда по воздуху от Нью-Йорка рукой подать, а по духу - ни в жизнь не добраться. Лонг-Айленд - родина не только самого Хартли, но и Эми Фишер, по кличке "островная Лолита", девочки, выстрелившей в голову жене своего пятидесятилетнего любовника, и Джоэла Рифкина, одного из самых безумных в Америке маньяков-убийц. Скорее всего, однако, акцент намекает на то, что место действия "Любителя", как всегда у Хартли, - "Хартлилэнд": здесь все обитатели - иноземцы и чужаки, если не по паспорту, то по сути.

У них у всех проблемы с языком, независимо от происхождения. Они ведут себя как сомнамбулы, пробужденные хаосом Диснейленда: глуповатое изумление - их ответ окружающему миру. Им ничто не дается само собой - ни эмоции, ни слова, ни поступки. В их лицах просвечивает напряжение неопытного и перегруженного ума, который - еще один вопрос - и соскочит с рельс. "Любитель" формирует этот мир с арифметической неумолимостью, напоминая, что в слове "любитель" "непрофессионализм" слился с "любовью" в неразрывном объятии. Герои Хартли все "любители" - эротические и экзистенциальные дилетанты. Расчет выдумки, бесстыдно настаивающей на собственной ненатуральности, у Хартли - не недостаток, а свойство. Персонажи, будто бы слоняющиеся по фильму в поисках режиссера, назначают свидания в самых людных местах и никогда не теряются. Диалог томительно книжен. Белые нитки сюжета нахально подчеркивают фактуру ткани. "Саспенс" этого мира не в сюжете, не в том, взорвется ли бомба доморощенного террориста (как в "Доверии"), найдут ли братья своего анархиста-отца (как в "Простых мужчинах") или лишится ли девственности монахиня-нимфоманка (как в "Любителе"), а в том, вылупится ли сюжет из скорлупы бесстрастного вымысла и задышит ли - живым. С забавной вялостью, с кряхтением и со скрипом, но ему это у Хартли, как правило, удается.

Завязка "Любителя" причудлива и свежа: это фильм о злодее, который забыл как быть злым. Мы знакомимся с Томасом (Мартин Донован) на панели, когда он приходит в себя от падения из окна, и все оставшееся время фильма он проводит, тщетно пытаясь выяснить, кто он такой. Изабель (Изабель Юппер), бывшая монахиня, влюбленная в Томаса, София (Элина Ловенсон), бывшая жена Томаса, вытолкнувшая его из окна, и Эдвард (Дэмиан Янг), его бухгалтер и сообщник, включаются в хоровод, где каждому дано соло. Из всех участников этой комедии бытийного абсурда Хартли наименее сентиментален и вовлечен в перипетии сюжета. Его проблемы иного толка: как бы не улыбнуться (серьезное выражение лица - первое условие хорошей комедии) и сохранить чистоту тона, в котором морализаторству места нет. Разновидность его экзистенциализма - экзистенциализм конца века и тысячелетия - отлучает этику от метафизики и задается вопросами, для которых неважно, плох ты или хорош, зол или добр: кто мы - те, какими помним себя, или какими нас видят другие, или какие мы есть, здесь и сейчас?

Вопросы эти, разумеется, не новы, и Хартли, выпускник одной из лучших нью-йоркских киношкол, Суни-Перчас, это знает. Поэтому его мир пульсирует в поле напряжения между авторской уникальностью и цитатой. "Любитель" напоминает "Безумного Пьеро" без лиризма, "Блоу-ап" без нервности и "Сердце ангела" без мелодрамы. Антониони и, в особенности, Годар, похоже, являются Хартли во сне. "Доверие", с его пучком динамита и взрывоопасным романом, ссылалось на "безумного Жан-Люка" без обиняков, а "простые мужчины" оказывались сыновьями Пьеро, выжившего и скрывающегося на той самой яхте, которая четверь века назад унесла его от любви. В финале "На последнем дыхании" Джин Сиберг, предавшая Бельмондо, повторяла его нахально-ностальгический жест, только чтоб отвернуться от камеры, от него и от нас. В финале "Профессия: репортер" Мария Шнайдер на вопрос, знала ли она Джека Николсона, отвечала отрицательно, отказывая тем самым в отпущении грехов герою, которому даже в смерти не дано было обрести себя. В финале "Любителя" Изабель Юппер, склонившаяся над трупом своего "любителя", отвечает: "Я его знаю!" - расколов скорлупу не только одиночества, но и фильма.

"Любитель" повествует о тайном и явном, и оттого ему пристала игра с порнографией. Томас в "прошлой жизни" был кинолюбителем-порнографом, София - его звездой, а Изабель пишет порнографические рассказы, хотя, как утверждает ее недовольный редактор, в них слишком много поэзии. Порнотекст превращается у Хартли в тематический контрапункт - там есть все, чего у Хартли нет. Опасность порнографии в том, что все "произнесено". Опасность Хартли в том, что не произнесено почти ничего. Как всякий интертекст, текст Хартли слишком много о себе знает и потому грозит превращением в автопародию. Временами образы, как неуверенные танцоры, замирают в неловких позах, а паузы рассасываются в пустоты. И все же у мира, чьи обитатели способны убиваться над вопросом, потому ли молоко в холодильнике скисло, что Бог умер, или просто потому, что куплено было на прошлой неделе, - у этого мира нет сегодня более элегантного, едкого и талантливого покровителя, чем Хэл Хартли.

Михаил Брашинский Нью-Йорк, 1995 (журнал "Сеанс", #11)