Проекты
Владимир Аркуша
"Приют оптимистов"
Главный редактор одной из центральных газет Тихон Савелич, в неизменном лимонном клетчатом пиджаке, бирюзовом шейном платке и серебряно-седой шевелюре, обедал в редакционной столовой. К Новому Году зал для порядку обезобразили ветхими бумажными гирляндами, тусклыми шарами и спутанным дождём. Стёкла вымазали зубной пастой: снежинки и корявые цифры “1984”. На столике перед редактором стояли две тарелки. Тихон Савелич ёрзал на стуле, стул под ним жалобно скрипел.
Редактор потянулся вилкой к тарелке с тефтелями, и услышал тихий треск. Тихон Савелич замер и осмотрелся. В гигантском настенном советском гербе из поведённого и обглоданного временем папье-маше он вдруг ясно увидел тонкую щель. Треск повторился, щель разошлась, и герб, дрогнув, отстал с одного боку от стены. Главред занервничал и отыскал взглядом повариху на раздаче.
— Валя! Почки и бефстроганов!
Повариха засуетилась, подхватила две тарелки и метнулась к столику главного редактора.
Войдя в столовую, журналист Витя Маслов сразу увидел шефа - тот сидел особняком. Стол ломился от тарелок. Тихон ел сразу со всех, поочерёдно отламывая вилкой кусочки пережаренных котлет, бледных варёных колбас, подцепляя горошек, макароны и т.п. Когда Витя подошёл, шеф уже успел облить мутным столовским напитком лацкан лимонного пиджака, при ближайшем рассмотрении оказавшегося заляпанным и порванным под мышкой, и меланхолично стелил себе на грудь несвежий носовой платок.
— Тихон! Спасай! — Витя навалился на шефа. — Нужна командировка!
— За молодильными яблочками для меня поедешь?
— Тихон, не до шуток. Семейные обстоятельства.
— И эта замуж просится?
— За горло берёт.
— Женись, Витя, — кусок мяса сорвался с вилки, упал Тихону на брюки, — После, — Тихон бесстрастно сощелкнул кусок на пол и переложил платок на колени. — разведёшься. Я восемь раз был женат. Нет ничего приятнее развода.
— Видишь ли, там ведь не только свадьба... Она ребёночка требует.
— А-а, цветы жизни. Я дарил их охапками. Это ничего не стоит.
— Не пугай меня.
— Единственно пугающая вещь в нашем мире - пенсионный возраст, — горошек закатился Тихону под пиджак. — Всё когда-нибудь кончается.
— Уже намекают? — Витя попытался изобразить сочувствие.
— Уже перестали.
— Серьёзно...
— Утром министр песочной жопой обозвал.
— Тихон, я понимаю, тебе сейчас не до меня, — Витя с трудом сдержал улыбку. — Но куда угодно. Хоть в Душанбе, хоть к-чёрту-в-Магадан.
— Я тебя за язык не тянул. Летишь завтра утром...
— Вот спасибочки! А куда?
— В Магадан.
— Ты охренел?! Какой Магадан?! Это ж просто к слову, — испугался Витя.
— Оттуда вертолётом – на прииск Добрый, — спокойно продолжал Тихон, — Там только вот-вот освоили новый метод добычи золота: размывают породу водой из брандспойтов, — напиток залил редактору пиджак, — и гонят пульпу по трубопроводу на обогатительный комбинат, — Тихон снизу вверх размазал напиток по груди. — Труба через всю тайгу. Давай праздничную на две полосы – здесь подрежем: седой север, суровая мужская дружба, труба – золотая артерия Нашей Великой... И тому подобная муета. Тебя учить не надо, метафору развернёшь.
— Ну, Тихон!..
— Вали, — Тихон отмахнулся, продолжая трапезу и уже не обращая внимания на недовольного Витю. — после отблагодаришь.
Витя отыскал взглядом знакомых за другим столом. Подошёл.
— Общий привет. Гаридзе, — Витя навалился на худого блондина. Он не был грузином, просто его звали Игорь, Гарик, Гаридзе. — Ты в Магадане был?
— Допустим.
— Агентуру сдаёшь?
Гаридзе замялся:
— Моя записнушка сгорела. Забыл выложить, домой принёс, а Машка нашла.
— Гаридзе, не жмись. Тихон в Магадан посылает. Ты ж знаешь, я от гостиниц мандражирую. Мне уют нужен. Дом настоящий.
— Ты говоришь про “дом терпимости”? — подал голос спецкорр Сергеев.
— Я так чую, — Витя оставил реплику Сергеева без внимания. — что могу и до Нового Года там застрять.
— А чё тебе Новый Год? — спросил самый потёртый и спитой журналист, Митя. — В твои годы повод уже не нужен.
— О, Митя, Новый Год мне дорог особо! Но эта история для чистых душ.
— Моя стерильна. Регулярно проходит дезинфекцию.
— Когда-нибудь ты прочтёшь про это в книжке. В магазине купишь.
— В гастрономе книжками не торгуют, — вставил Сергеев. Его реплика опять осталась без внимания.
— Мне было пять лет, — начал Витя. — В самый Новый Год ко мне, вдруг, приходит настоящий Дед Мороз. Вполне обычный: тулуп красный, борода, брови, нос. Только глаза настоящие. Запросто выходит из кладовки. Мне страшно, но страх какой-то удивительный, словно я в сказку попал. Мать несёт табурет с кухни, и я, как полагается, читаю стишок. Мать сказала: “Тот, что тебя в садике научили.” Я этот стишок, который с воспиталкой учили, ясно, ни фига не помню, и начинаю другой – мне его рассказал мальчишка из старшей группы.
— Эта поэма и определила будущий стиль его творчества, — ввернул Сергеев.
— Половина стиха бездарна, но ещё пристойна, — невозмутимо продолжил Витя. — другая половина – гениальнейшая пошлятина. Я читаю и замечаю, что происходит что-то дикое: мать уже не улыбается, белеет, потом багровеет; Дед Мороз – тот стоит как Карбышев на морозе. Я в ужасе, но остановиться никак не могу, слова сами собой вылетают. На глазах уже слёзы, но я читаю и читаю. Упорный был. Дочитал до конца и разревелся в голос. Мать, вдруг, поворачивается к Деду Морозу и говорит: “Вали отсюда. Всё с тобой не так получается.” А тот сдулся как-то весь и пошёл. Жалкий такой. Я понимаю, что ему сейчас хуже, чем мне, прыгаю с табурета, догоняю его и повисаю у него на тулупе. Материя трещит, дырища, а внутри у него – чистая белая вата. И я поднимаю глаза, а он плачет. Ему больно! Я ору: “Не уходи!” — а он говорит: “Не могу. Меня ждут другие дети. Но я обязательно ещё вернусь.” На следующий год я его ждал, и через год – не пришёл. Больше я его не видел...
— И только спустя многие-многие годы, — не унимался Сергеев. — ты узнал, что это был...
— Это был мой отец. Ты, Сергеев, умный, но конченный гандон.
— Гаридзе, неужели в тебе нет ни на рубь сострадания? — Митя вступился за Витю. — Сирота надерётся где-нибудь под ёлкой, будет валяться на снегу кинутый, как выдранный сорняк, вдрызг одинокий...
— Не рви мне сердце, оно и так уже пополам. (Вите) Пиши, заноза, — Гарик достал из сумки катушку фотоплёнки, размотал и принялся разглядывать на свет.
— Успел книжечку переснять? — спросил сосед.
— Ага. К плёнке не суётся. Боится засветить. Так: 35-15-74, Нина, брюнетка, любит Рахманинова, Шопена, пиво. Эс – то есть в спальне тянет на 4 балла, ка – на кухне – на 2. 55-63-32, Наташа, брюнетка, кабак, Леонтьев, эс - 4, ка - 1.
— А круглых отличниц нет?
— Круглые только дураки бывают. 20-44-17, тоже Наташа, шатенка...
— Это как?
— Каштанка. международная политика, бренди, водка, вермут, потом можно портвейн. Эс - 4, ка - 4... Эту особо рекомендую: коронное блюдо – аджаб-сандал. С вилкой проглотишь…
Погода на Колыме была спокойной. Начинался сумеречный и белёсый короткий полярный день. На аэродроме, занесённом сугробами, стоял вертолёт, одинокий и унылый.
Витя увидел у двери административного барака полного человека в унтах и тулупе, подошёл. Человек с тоской смотрел на небо, курил и бормотал себе под нос что-то, похожее на “пронеси-пронеси”.
— Пройти можно? — Витя шагнул на стоящего.
— Отзынь, — человек заслонил собой проход.
— Меня ждёт начальник аэродрома, — Витя попытался прошмыгнуть в дверь.
— Кто тебе сказал, будто я кого-то жду? — полный человек оттолкнул Витю и открыл дверь, намереваясь войти в здание. — Аферист!
— Вам звонили по поводу меня, — Витя вынул из кармана красную корочку – журналистское удостоверение.
Под рёв тракторного двигателя Витя шагал по лётному полю. Впереди журналиста, расчищая ему дорогу, на снегоуборочной машине ехал начальник аэродрома. Процессия направлялась к вертолёту. Почти коснувшись винта, снегоуборочная машина развернулась и поехала в обратном направлении.
Витя обошёл вертолёт, обнаружил не запертую дверь.
Внутри никого не было. Витя заглянул в кабину пилота - тоже никого. Витя прикрыл дверцу в кабину и услышал слабые щелчки - будто бы пилот переключал тумблеры, готовя вертолёт к полёту. Потихоньку заныл двигатель. Витя опять заглянул в кабину: пилот сидел в своём кресле, как если бы он сидел там уже час; вяло давил на кнопки и казался до смерти уставшим. Смерив Витю взглядом, полным тоски, он зевнул.
— Я лечу на прииск Добрый! — улыбнулся ему Витя.
— Я тоже, — неприветливо отозвался пилот, надевая наушники.
Витя прикрыл дверцу, сел на скамью в углу.
Неожиданно наружная дверь отворилась, и в проём сунулось обмороженное небритое лицо. Сощурясь, разглядело в полутьме Витю и прокричало:
— Слышь, ты ему скажи, чтоб печку включал. Мы ща идём.
Дверь закрылась.
Витя заглянул в кабину пилота:
— Здесь какой-то человек... Он просил печку включить.
Пилот был в наушниках, он не мог слышать Витю. Но из коробки печки, оказавшейся точно над тем местом, которое облюбовал Витя, тут же вырвалась струя вонючего пара. Витя захлопнул дверцу и пересел. Достал толстую тетрадь, принялся записывать.
Наружная дверь опять открылась, и в вертолёт полезли обмороженные небритые лица. Вахтовики... Раскрутился винт... Последнее лицо было немолодым, сплошь бородатым, только нос-клюв торчал, и глаза-угли горели. Бородач уселся там, где до этого сидел Витя (пар уже кончился, из раструба коробки-печки шёл горячий воздух), златозубо улыбнулся и пнул носком унта дверь в кабину пилота:
— Н-но! — и вертолёт взлетел...
Витя видел в иллюминатор, как по заснеженной тайге полноводным потоком текло бессчётное оленье стадо. Олени шли тесно, задние напирали на передних, и скоро стадо уткнулось в лежащий у него на пути трубопровод.
— Это она? — Витя ткнул пальцем в пол.
— Кто?! — удивился тот, кто просил включить печку.
— Золотая труба.
— Ага, у нас здесь всё золотое, — отозвался кто-то.
— А мы на золоте едим! — звонко щёлкнул себя пальцами по золотым зубам бородатый нос-клюв.
Вахтовики заржали, сверкая жёлтыми коронками.
— Местная мода? — Витя указал на зубы.
— Система социалистического распределения: кому - Золотые Пески, а кому - золотые клыки, — произнёс бородач. — Хочешь, тебе такие справим?
— Обойдусь.
Упершись в трубу, стадо оленей распалось на отдельные ручьи. Животные не смогли преодолеть преграду и повернули обратно, на север. Пилот взял вправо и полетел вдоль трубы прямо на тусклое солнце.
Витя записал что-то в тетрадь.
— Да, об московские котлеты нескоро зубы сточишь, — сказал кто-то зло.
Витя попытался его рассмотреть:
— На лбу у меня, что ли написано, что я из Москвы?
Ответил другой, тот, который просил включить печку:
— А у нас никто писать не обучен!
— По-москвичёвски, — добавил бородач. — друг на друга. Или пургу всякую в газеты. Ты вот чё пишешь?
— У-у, книгу моей жизни. Когда-нибудь в магазине купишь.
— Никак писатель пожаловали? — заинтересовался бородач.
— Журналист.
— А-а, писака! — бородач зло пнул дверь в кабину пилота. Дверь отворилась. — Спускайся! Надо зайца в тайгу выпустить.
Пилот устало мотнул головой:
— Кончай, Дед. Тебе шалить, а выговор мне получать.
— Не прекословь, лётчик. У нас с безбилетниками - непримиримая... Лучше не зли.
Пилот, направив вертолёт вниз, обернулся к Вите:
— Здесь недалеко до посёлка. Пойдёшь прямо по трубе. Завтра утром я за тобой залечу, — пилот отвёл глаза. — Если не начнётся буран. Больше я ничем тебе помочь не могу.
— Вы чего затеяли? Вы понимаете, с кем, вообще, имеете дело?! — Витя как оружие выдернул из кармана маленькую красную книжечку с надписью “пресса”. Дед перехватил удостоверение, прочитал:
— Ух ты, Маслов Виктор Андреич, какая у тебя ксива интересная! Ты, верно, по ней в кабаки проползаешь да в театры? А у нас без компостера недействительно! — и, сунув книжечку в рот, пробил её золотыми клыками. — Терпеть вас, писак, ненавижу. Прошлый раз прилетал гусь московский, писал вот так же. А я потом в газету глянул - херь одна! Врали суевы!.. Знаешь, ты кто? - сплетник, безбилетник, захребетник, и кровосос! А, по сему, попрошу любезно на выход. Дети, выкиньте-ка его в жопу!
Дверь распахнулась, и небритые обмороженные лица сбросили Витю с вертолёта, зависшего в пяти метрах над землёй.
Витя упал в снег возле трубы. Такой толстой - внутри гулять можно... Вертолёт выплюнул его вещи и улетел. Витя остался один.
Труба страшно гудела и громыхала - по ней текла золотая пульпа. Витя поднялся. Подобрал испорченный документ и тетрадь. Ругаясь, смахнул со страниц снег, сунул тетрадь в сумку и как мог быстро пошёл вдоль трубы.
Сумерки сгустились. Скоро стало совсем темно.
Витя остановился: он ничего не видел в ночи и ничего не слышал за грохотом трубы. Он наугад подошёл к ближайшему дереву и наломал веток. Вернулся к трубе, сложил ветки в кучу. Достал тетрадь, осветил её огнём спички, вырвал несколько чистых листков и попытался разжечь костёр. Листки сгорели, но ветки не занялись.
Вдруг совсем рядом завыл зверь. Витя в испуге затих и тут же стал лихорадочно рвать и поджигать листы. Он поджёг сразу всю тетрадь, и тогда костёр разгорелся... Огонь осветил обступивших Витю зверей. Это были не волки. Собаки. Стая одичавших собак топталась в двух прыжках, не решаясь подойти ближе. Что-то их останавливало. Витя оценил костёр: всего четыре крепкие ветки. Вмиг сгорят. Он быстро снял куртку, оторвал рукава, натянул их на ветки. Один из получившихся факелов поджёг. И, только ватин занялся, как труба перестала грохотать: ток пульпы прекратился.
В наступившей тишине собаки неуверенно шагнули вперёд...
— Фу! Фу! Назад! Пошли вон! — заорал Витя, размахивая огнём.
Собаки огня не боялись - видно, одичали совсем недавно. Они подошли ближе. Теперь с одного прыжка они могли достать жертву. Вожак ещё раз взвыл и, напружинясь для прыжка, припал грудью к земле... И тут из тьмы прямо на вожака с лаем выскочила ещё одна собака - совсем чёрная лайка. Чёрный сбил вожака, вожак отскочил. Тут же на чёрного набросились. Визжа и лая, клубок собак подкатился к самому костру, и чёрный вырвался из него, оскалился и задом отошёл к Вите, встал возле его ног. Витя понял, что чёрный - за него.
— Ну, Чёрный, спаси и пронеси, — их было двое против десяти.
Псы отступили и ждали вожака. Вожак вышел вперёд...
Большая ночная птица пролетела над Витей, обмахнула его крылом и села за ним на трубу...
И тогда вожак прыгнул...
Вожак впился клыками в кисть, сжимающую факел. Витя выронил факел, вожак обжёгся и отскочил. Ветка воткнулась в снег и продолжала гореть. Два пса в прыжке подлетели к Вите, он столкнул их головами, и собаки рухнули к его ногам. В тот же миг Витя сам упал на собак: огромный пёс впрыгнул ему на спину. Витя вывернулся и яростно укусил пса – тот завизжал и в ужасе убежал в ночь. Тут же на успевшего встать на корточки Витю наскочили сразу три собаки.
Выплыл месяц, осветил поле битвы. Два клубка катались по снегу: в центре одного человек дрался с собаками, в центре другого собаки грызли свою соплеменницу.
Вите как-то удалось встать на ноги. Две собаки повисли у него на куртке. Обну из них он, изловчившись, ухватил за хвост и отшвырнул. С другой принялся боксировать. Его опять сбили с ног.
Наблюдающая за схваткой большая ночная птица, приветствуя сияющий месяц, расправила крылья. И тут в трубе что-то грохнуло. Прокатилось, согнав птицу. И труба ожила – опять загремела в её утробе золотая пульпа.
Собаки в ужасе отскочили. Чёрного тоже отпугнула труба: он кинулся с освещённой костром и луной просеки в тайгу. Часть собак погналась за ним.
Витя, отплевывая шерсть, отдышался, умылся снегом и победно посмотрел на оставшихся, поднял факелы и быстро пошёл вперёд, держась как можно ближе к трубе. Собаки двинулись, было, за ним, но сразу встали и – тень за тенью – скользнули под деревья. Растворились в тайге.
Витя прошёл ещё десять шагов, и неожиданно просека раздалась вширь до размеров футбольного поля: труба шла краем круглой поляны, здесь и стоял обещанный пилотом посёлок.
Это были восемь крошечных чёрных разбросанных в беспорядке изб. Срубленные не “в замок”, они расползлись и накренились. Оконца размером с блюдца были затянуты пузырями животных; из квадратных, сколоченных из досок и, видимо, просто вымазанных изнутри глиной, косых печных труб, как из картонных фейерверков, прямо на крытые лиственничной корой крыши фонтанами сыпались искры.
Но самое главное, что открылось Вите в свете луны: между домами, то ли в шутку, то ли всерьёз кусаясь и валяясь в снегу, носились собаки. По меньшей мере – сто собак... Витя застыл на месте: войти в посёлок после недавнего инцидента у трубы он не мог.
Неожиданный револьверный выстрел заставил Витю пригнуться. Собаки, как по команде, бросились врассыпную, в тайгу.
Витя осторожно распрямился. У крайней избы (самой лучшей: со стеклом в окне и с железной трубой) стоял человек: высокий, простоволосый, чернявый; тулуп наброшен на плечи, в руке – наган. В другой – ночной горшок. Человек вылил содержимое горшка, припорошил снежком и собирался вернуться в избу.
— Эй! — позвал осипший Витя.
Человек обернулся: он был шестидесяти лет, чуб седой. Он зачем-то отбросил горшок подальше в сугроб и взвёл курок нагана.
— Чё надо?
От растерянности Витя совершенно потерял голос:
— Приюта...
— Откуда бежишь?
— Я из Москвы...
— Да ты хохмач! Или у вас теперь Москвой парашу обзывают? А чё, похоже!
Витя молча полез во внутренний карман.
— Но-но! — человек поднял ствол. — Шутковать брось! Финку в снег кидай, или чего там у тебя? Медленно! Рыпнешся – третий глаз тебе просверлю посередине, кто бы ты ни был!
Витя осторожно достал из кармана журналистское удостоверение:
— Проверьте, я действительно из Москвы...
Человек, увидев красную корочку, опустил оружие:
— Ой, мама дорогая!..
Центром избы была буржуйка. В углу стоял самодельный кособокий шкаф, в другом – неубранная койка со спинками из гнутых ржавых спиц с деревянными набалдашниками, тоже самодельная, в третьем углу – опять же самодельный стол на манер канцелярского, заставленный посудой. Ничего бы уже больше здесь не поместилось. Чердачного перекрытия не было, с коньковой балки свисала закопчённая керосиновая лампа.
— Силантьев, Коля... Николай Викторыч, — человек стыдливо бросился заправлять койку, — Вы уж простите, что я на вас с наганом. Мы здесь завсегда с наганом. У нас когда пурги нет, так собаки – страх по улице пройти. В пургу-то эти держат их в избах, на почётных местах. А как распогодится – прям собачий ад. А я выйду, пальну вверх – только вверх, чтоб не задеть! – они и разбегаются. Это я сам лично придумал. И можно выйти, — он закончил с койкой и подступился к бардачному столу. — Прежний начальник милиции – досаждали они ему, печёнку воем вытягивали! – приладился их как-то стрелять: в нагане шесть пуль – вот он шестерых за вечер уложил и заснул хорошо. Так местные ему не спустили: так-то они смирные; если человека, к примеру, убить – им ничто, а собака им – всё! Так и не проснулся наш прежний...
— Чёрт с ним, с прежним, — поморщился Витя, разглядывая прокушенную руку. — мне нынешнего надо.
Силантьев часто заморгал:
— Так ведь, это... Ах, да! Языком мету сор! А представиться-то?.. Силантьев, Николай Викторович...
— Уже слышал.
— Капитан милиции, — пропустив замечание, закончил Силантьев. И только тогда увидел, что у Вити рука в крови. — Ой, мама дорогая! Это что ж?!
— Собачки ваши.
— Да нет, это не наши. Наши – чтоб когда кого тронули?! – никогда! Лайки – только что и лают. Это, верно, Софьина – царствия небесного! (простите, это просто присказка) Эти – вы не знаете, что за народ! – летом собак совсем не кормят. Раз не работают – считают – пускай себе сами в тайге кормятся, — Силантьев извлёк из-под койки сундук, вынул из него круглый медицинский бикс, местами блестящий – местами поржавевший, откинул крышку и принялся перерывать содержимое: заплесневелые пузырьки и грязную вату, — Но как зима – что интересно! – все собаки возвращаются к хозяевам и покорно позволяют запрягать себя в нарты! А Софьин летом умер, и – что особенно интересно! – собаки зимой не вернулись! Словно им кто сказал: мол, нечего вам там делать, хозяин – царствия небесного! – ваш преставился. Одичали. Теперь, вот – разбойничают, — Силантьев, наконец, нашёл бинт.
— Да иди ты к чёрту, — сорвался Витя. — со своими собаками! У тебя здесь люди разбойничают! Ты себе это понимаешь, или что?!
— Отлично понимаю.
— Какого чёрта тогда ты мне здесь стоишь-понимаешь, а там этот хер моржовый людей за борт бросает! Живых людей! А ты, капитан советской социалистической милиции, мне здесь мозги... баки мне забиваешь!
— А что же мне делать?! — обиделся милиционер. — Вы гость, я вас принимаю радушно. У нас ведь, окромя бесед, развлечься нечем.
Витя заорал:
— Какой я тебе гость?! Ты что здесь последние извилины высрал?! Меня вы-бро-си-ли!!! А ты понимаешь, кто я?! Ты знаешь, куда я сообщу, что ты мер не принял?! Ты уже давно должен быть на прииске, этих гадов вязать!
Милиционер, помрачнев, выждал паузу и бросил Вите бинт:
— На-ка лучше руку повяжи.
— Ты... что, — Витя сбился. — мне кидаешься?! Ты мне что “тычешь”?! А ну галопом – на прииск!
— Ты кричать-то оставь. Отсюда до прииска – четыре дня на собаках.
— Тогда сейчас в Магадан побежишь!
— До Магадана – три.
— А мне насрать! Беги, куда ближе, но за порядок ты ответишь где надо!
— Ближе всего Ола... Меньше двух дней. Там у них рация. Только в ночь здесь никто никуда не ходит. Если извинишься, я туда поутру поеду, — Силантьев отвёл взгляд. — Если пурга не случится.
— Я – извинишься? Мне показалось, или ты это сказал? — с явной угрозой выговорил Витя.
— Я сказал, — угрюмо подтвердил милиционер.
— Ладно, запомним. Запишем. Утром за мной вертолёт прилетит. А в Магадане мы с вами со всеми разберёмся.
— Вот и хорошо, вот в Магадане и разбирайся. А тут я сам себе Бог... И давай-ка ты руку повяжи: каплет. Весь пол загадишь.
— Отстань, — Витя попытался изобразить на лице независимый вид.
— Я тебе дам “отстань”! Ты на моей территории, и будешь делать, что я велю, — Силантьев угрожающе шагнул в сторону журналиста.
Витя понял, что назревает ещё одна стычка, сжался.
— Меня тошнит...
— Это тебя от крику.
— Нет. От крови.
— Так что ж ты сидишь? Бинт я тебе дал.
— Я не могу. Не умею.
— Это зря. Совсем кусаган. Это я тебе сейчас покажу. Потом всегда пригодится, — милиционер стал помогать жалкому Вите с бинтом. — Вот так: кисть, палец, запястье, кисть, кисть, палец, запястье, кисть, кисть, кисть - и узел. Всё. Это я сам лично придумал. Называется “хватка боксёра”. Похоже, как?!
Витя покрутил рукой:
— Не было среди них боксёров. Лайки одни... Ты знаешь, что? - извини, что меня сорвало. Шок, понимаешь. Лады?
— Да чё там... Я тоже, извиняюсь, извиниться обязан.
— Принимаю.
— Что?
— Извинения. Давай, что ли, - на “ты”?
— Так ведь это... После брудершафта это, как-то, легче. Сплочает.
— Хорошая мысль. Заодно оттаю, — Витя полез в свою сумку. — только целовать не лезь - я гетеросексуальный.
— Мама дорогая! Где ж ты такую хворь подцепил?!
— В восьмом классе на танцах.
— У меня, признаюсь, всякое было, но такого - никогда! Даже не слышал. Ты, это, лечись, не запускай.
Улыбнувшись, Витя достал фляжку.
— Вот, как специально для товарища капитана - четыре звёзды! Коньяк “Капитанский”! — он потряс фляжку. Зазвенел лёд. — Был. Замёрз, собака.
Силантьев выхватил фляжку, разлил то, что не замёрзло по кружкам - фарфоровой чайной и смятой жестяной:
— Вот спасибо, Дед Мороз! Продукт без примеси, одна суть!..
Они чокнулись: “Коля!” — “Витя!” — и выпили.
— Как, Витёк, оттаял? — Силантьев пожевал губами.
— Не весь.
— Да, слабый теперь коньячок делают... Ничего, сейчас я тебя оттаю, — Силантьев критически осмотрел испорченную куртку Вити и достал ему из сундука телогрейку без воротника и с номером. — Душегреечка. У душегуба одного конфисковал. Наодень - сбегаем тут в одно место. Не бойся, стираная.
— Далеко? А то за мной прилетят, а меня нет. Завтра в Магадане ровно в восемнадцать-ноль-ноль праздничный семинар по вопросам международной политики. Эс - 4, ка - 4. Нельзя пропустить.
— А что, лётчик обещал забрать?
— Утром.
— До утра время немеряно, — глаза милиционера, вдруг, забегали, — Даже, может, ещё больше, — он быстро склонился и вытащил из сундука какую-то палочку, прихватил висевший на гвозде над столом алюминиевый бидончик и - со стола – помятую жестяную кружку. Высунул в дверь револьвер, пальнул вверх. Подождали, пока собаки разбегутся, и вышли.
В сенцах без наружной двери стояли меховые снегоступы.
— Навяжи, — милиционер подал их журналисту. — Это я их сам лично придумал!
Пока Витя подвязывал снегоступы, Силантьев сбегал к ближайшему дому и стащил из сеней снегоступы для себя. Пояснил:
— На время операции об... обществляется!..
Силантьев бежал впереди и, оборачиваясь, подгонял Витю. Они вбежали в лес: здесь стало совсем темно. Неожиданно в руках милиционера вспыхнул фейерверк-факел – та самая палочка из сундука. Огонь и алкоголь наполнили бегущих какой-то бодрящей радостью, и они помчались ещё быстрее. Витя, даже, обогнал милиционера и первым выбежал из леса на проплешину, обозначившую замёрзшее русло реки, остановился на краю крутого склона. Не успел Витя отдышаться, как из леса выскочил милиционер и, не останавливаясь, покатился по склону вниз как на лыжах. Витя бросился за ним. Они летели вниз, прямо туда, где торчала из снега водяная колонка с длинным рычагом. Силантьев пролетел мимо колонки, на ходу повесив на кран бидончик, лихо развернулся и встал у рычага. Принялся качать, оглушая тайгу жутким скрипом.
Когда подъехал журналист, из крана в бидончик уже текла вода. Снег вокруг колонки был истоптан овальными следами. Витя вдавил снегоступ в сугроб, сверил следы. Они оказались абсолютно одинаковыми.
— Коля, — Витя указал на следы. — Кажется, мы здесь уже были!
— Земля-то круглая!
— Чепуха! Я с вертолёта видел: плоская!
— Будто я спорю! Плоская и круглая! Если вот так по реке пойти – в Олу придёшь. А дальше пойдёшь – ко мне вернёшься. От меня никуда не денешься, — Силантьев снял бидончик и влил из него в кружку. Искра от факела, который милиционер всё ещё держал в руке, упала в кружку, и жидкость в кружке вспыхнула.
— Фу, чёрт! — отшатнулся Витя. — Это ещё что?!
— Продукт! — милиционер отшвырнул догорающий факел в сторону. — Всё, теперь и без огня всё лучше увидим.
Кружка горела синим огнём. Милиционер покрутил кружку, перемешивая спирт, чтоб лучше прогрелся, полюбовался чуть-чуть и прикрыл ладонью. Отнял ладонь: огонь погас, кружка курилась.
— Сперва гостёчкам дорогим! — Силантьев дал кружку Вите. — Пей!
Витя хлебнул. Сморщился, закашлялся, отпрянул, пошатнулся, упал. И увидел, что над ним качается полотняный чёрный купол с пришитыми к нему размером с кулак звёздами из фольги. Неожиданно купол смялся волной, где-то в вышине заплакал ребёнок. Женский голос принялся его успокаивать. Купол пошёл трещинами, сквозь которые брызнул яркий белый свет – над землёй зажглось сказочное северное сияние.
— Что это?..
Под купол осторожно всунулось набухшее лицо милиционера:
— Чистый спирт!
Милиционер помог Вите подняться.
— У вас что, спирт рекой течёт?!
— Да нет! Речка вся вымерзла, дно сухое совсем. Это здесь с месяц тому вездеход под лёд пропал. Цистерна спирта! Водитель – я так это понимаю – про нас не знал совсем, что мы тут, под боком. Верно, побежал в Олу. А провал, что ни день, снегом начисто заметает. Вечером, понятно, отроем, черпанём, а не рассчитаем: утром опять добежим – и насилу отыщем. Всё чисто заровняет! И отрывать тяжело – здоровье к утру здесь здорово портится. Вот когда мы и придумали про колонку. Я её лично придумал... Допей – стынет, — Силантьев дал Вите кружку, — Остальное, — он показал бидончик. — дома употребим.
Витя выпил, и тут лес крутнулся, как на карусели, и раскрылся прекрасной аллеей, в конце которой Витя увидел живописную, ярко освещённую полянку и дивный домик милиционера на полянке. Тепло светилось окошко, и из трубы поднимался чарующий дымок...
— Дом, — Витя умилился, заулыбался.
Друзья побежали. Перед склоном Силантьев встал:
— Стоп! Забугорную! — плеснул в кружку, поджёг, покрутил, прикрыл рукой. Кружке это не понравилось: она распалась на десять горящих кружек, и все они вмиг отлетели куда-то вверх. Одну Силантьеву удалось удержать. Распили её. И побежали вверх по склону.
Витя бежал вторым. Количество выпитого тянуло его к земле, и почти сразу он опустился на четыре кости и продолжал подъём по-собачьи. Так получалось лучше. Он на бегу поднял голову, посмотреть на милиционера: тот бежал на трёх – одна рука его была занята бидончиком, который он держал на отлёте. Бидончик, казалось, плыл рядом с ним. Вдруг, Силантьев расправил серые крылья. Витя, поражённый, замер, а крылатый милиционер всё так же скакал наверх. Витя мотнул головой, всмотрелся: на спине милиционера сидела большая ночная птица. Витя быстро слепил снежок и метнул его в птицу. Попал. Птица улетела. Милиционер так ничего и не заметил.
Наконец, они оказались наверху. Витя, задыхаясь, навалился на Колю:
— Ну и прыткий ты! Тебе годков-то сколько?
— В отцы тебе гожусь!..
Они пошли по аллее к милому домику. Чем ближе, тем громче становился гул трубы. Вокруг, освещая аллею, порхали горящие ласковым огнём кружки.
— А, может, ты и есть мой отец, — продолжал окосевший Витя. — У тебя же отчество – Викторыч?
— Причём здесь моё отчество?
— Меня мать в честь того деда назвала. То есть в честь отца отца. Говорила, он не виноват, что его сын такой... Ну что, папуля, думал, я тебя в тайге не отыщу?! От-ыс-кал!!! А ты вон какой домик себе заимел – сказка! Я, может, всю жизнь о таком мечтал. Поселюсь теперь у тебя, не отвертишься.
— Подожди, ты забыл. Твоё же отчество – Андреич.
— Ну и что?!
— Твоего папу зовут Андрей. А я Коля.
— Нет, это моего деда звали Андрей.
— Деда звали Витя.
— Это папиного. А маминого – Андрей. Мне мама деда отчество дала. А фамилия у меня мамина, а от отца я только имя отца знаю... Его отца...
— Бррр! Как она тебя, однако, запутала! Неясно всё. Ты что ж, его никогда не видел?
— Целиком – нет.
— Как это?
— Только глаза! — Витя пальцами оттянул вниз веки.
— Ужас какой, мама дорогая! — милиционера передёрнуло, — Это надо срочно запить, — милиционер остановился и нацедил в кружку. — Огня!
И тут над тайгой вспыхнула сигнальная ракета.
— О-оп твою мать! — протянул Силантьев.
— Что?! — не понял Витя.
— По коням! — вдруг заорал милиционер на всю тайгу и кинулся к избе.
— Что такое?!
— Побег из лагеря! — Силантьев с кружкой в руке вбежал в избу.
— Из какого л-лагеря?! — заикаясь, крикнул ему вслед Витя.
Силантьев выбежал с ракетницей и уже горящей кружкой. Пустил ракету, отдал ракетницу Вите и освободившейся рукой покрыл кружку:
— “Из какого, из какого”! Из пионерского! Строгого режима! Рецидивисты в нашей родной тайге! Воры и людоеды! Так – стременную, и – в бой!
Выпили. И милиционер побежал к грохочущей золотой трубе.
— Я с тобой! — шатаясь, кинулся за ним совершенно уже пьяный Витя. — Капитан, дай мне оружие!
Милиционер остановился.
— Я не имею права тобой рисковать, сынок. Ты нужен нашему народу. Прощай. Береги себя! — милиционер привлёк Витю, и смачно поцеловал.
— А ты – себя!.. Папа!..
Милиционер расчувствовался, ещё раз засосал Витю и перелез через трубу. Витя с большим трудом последовал за ним. Влез на трубу, лёг на живот. Милиционер убегал в тайгу. Он пел, перекрикивая грохот золота: “Солнце красно поутру – морячку не по нутру! Скорой, значит, буре быть – до Маруси не доплыть!” Витя попытался встать на ноги, балансировал на громадной трубе как на цирковом канате. Наконец, распрямился и замахал рукой. Его глаза слипались – он засыпал...
Витя проснулся в выстывшей избе, на койке Силантьева, укрытый невесть откуда взявшейся плешивой оленьей шкурой. Гул трубы был теперь какой-то странный – свистящий. Витя дышал паром – огонь в печке давно погас. Керосинка под крышей мерцала. Милиционера не было. Витя вскочил, потрогал холодную печку, открыл дверцу – из очага со свистом выпорхнули снежные вихорки... Входную дверь, закрытую на деревянный засов, кто-то настойчиво подёргал. Витя обернулся... Подошёл...
— Кто?.. Коля, ты?..
Гость не ответил, продолжая выламывать дверь. Витя отошёл в сторону:
— У меня есть пистолет!..
Он осмотрел комнату, его взгляд наткнулся на кочергу и маленький топорик у печки. Он пошёл за ними, шелыгнув ногой незамеченную им ракетницу, валявшуюся на полу. Поднял ракетницу и вернулся к двери.
— У меня пушка!..
Не сводя глаз с двери, он отбежал за топором. Топор был воткнут в полено, вытащить его Витя не смог и потому взял кочергу.
С кочергой и ракетницей он подкрался к двери, отодвинул засов... и дверь с силой распахнулась, отбросив Витю к стене. В комнату ворвалась пурга...
— Чёртово свинство! — в отчаянье сообщил пурге Витя...
... Дрова в печке разгорались. Ракетница висела над столом. На столе была грязная посуда, бидончик спирта, закопчённый чугунок. Витя заглянул в чугунок. Суп в нём замёрз, изо льда торчал хвост рыбы. Витя поставил чугун на печь... Подумал и переставил в огонь. Было время осмотреться.
В ящике стола лежали папки с надписью “ДЕЛО”, коробка карандашей и точилка. Витя открыл точилку, и стружки высыпались в ящик. Витя вынул ящик, понёс его к печке, открыл дверцу и, придерживая пальцами папки и коробку, вытряс мусор в огонь. Не удержал коробку, и карандаши полетели в печь. Витя попытался кочергой поддеть коробку, но тщетно. Коробка загорелась, и Витя оставил её в покое, вернулся с ящиком к столу. Развязал папку.
Внутри были бланки милицейских протоколов, заполненные Силантьевым: “15 сентября. Происшествий нет”, “16 сентября. Происшествий нет”... “23 сентября. Умерший согласно протоколу от 22 сентября дед Софьин Илья Иваныч схоронен мною на участке №7 нашего кладбища. Происшествий нет”.
Витя сложил папки в стол и открыл шкаф. Половину шкафа занимала громадная стопка точно таких же папок. Витя взял верхнюю, развязал, заглянул: “Происшествий нет.” Положил на место. На другой половине шкафа висела милицейская форма. Витя пошарил по карманам и ничего не нашёл. Между шкафом и стеной была втиснута канистра. Под кроватью скрывались сундук и ночной горшок. Витя ногой вытолкал горшок на середину комнаты и растегнул ширинку. Но передумал, брезгливо шелыгнул горшок назад под кровать и пошёл справлять нужду на мороз. Небрежно сдвинул засов и открыл дверь... Вместе с пургой в избу ввалился человек, обхватил Витю, и они оба упали на пол. Витя заорал, мгновенно у него в руке оказалось полено, которым он огрел гостя. Гость обмяк. Витя торопливо выбрался из-под него и прикрыл дверь. Осторожно перевернул поверженного – это был Силантьев.
— Фу ты, чёрт!
Витя кое-как приподнял милиционера и положил его в койку. Отряхнул руки от снега и остолбенел. Снег был красного цвета... Витя посмотрел на милиционера – его тулуп был в крови. Витя расстегнул тулуп – вся одежда милиционера была пропитана кровью... Витя поборол приступ тошноты и выбежал из дома.
В пурге не видно было даже собственных рук, которые Витя выставил вперёд, пробираясь к соседским домам. Скоро он упёрся в стену дома, нащупал дощатые сенцы и забарабанил в обитую шкурами дверь:
— Помогите!.. Откройте!.. Человек умирает!..
Витя, прислушиваясь, припал к двери щекой. Из-за двери ответили на ломаном русском:
— Дальсе ходи! Рузьё дерзу, стрелясь буду! Все мёртвый будес! Холосо стрелясь, сапсем мёртвый будес!
Витя отпрянул, запнулся и рухнул навзничь в снег. В тот же миг грохнул выстрел, и пуля, пробив дверь, оставив в ней светящуюся дырку и осыпав Витю трухой, свистнула над головой.
— Вы, что, очумели! — взвизгнул Витя. — Я из Москвы!
За дверью раздался другой голос:
— Кусаган Степан! Плохо стрелясь! Сапсем мимо. Сёк пуля. Мин стрелясь - всех убивась!..
Витя бросился в пургу, и наткнулся на другой дом. (Сзади громыхнул ружейный выстрел.) Витя уже хотел постучать, но глас из-за двери упредил его:
— Ходи проц! Дальсе ходи!
Витя, не постучав, метнулся дальше. За следующей дверью на стук и “помогите!” никто не ответил. Витя попробовал дверь – не заперта.
— Я вхожу, не стреляйте! — громко предупредил Витя и толкнул дверь. Вошёл... Это была изба милиционера.
Милиционер лежал в той же позе. Витя окликнул его. Милиционер не пошевелился. Витя осторожно подошёл, поднял руку раненого, нащупал пульс. И в ужасе отпустил руку – она безжизненно упала на койку. Витя попятился: похоже, милиционер уже был мёртв.
Витя, боязливо косясь на милиционера, вытащил из-под койки сундук. В сундуке в беспорядке были свалены дымовые шашки, ракеты, пистолеты, финки, игральные карты, рукавицы, меховые шапки и небольшой туго набитый холщёвый мешочек. Не сводя глаз с трупа, Витя развязал мешочек. Заглянул в него, понюхал и бросил мешок обратно. Взял себе револьвер, ракеты, факелы, выбрал нож, нахлобучил огромную собачью шапку и прихватил тёплые рукавицы. Быстро подвязал снегоступы, взял свою сумку и выбежал в буран.
Он сделал два шага и остановился. Пошарил в сплошной пелене руками. Запустил ракету – она бесследно канула в пургу. Зажёг факел – он оказался дымовой шашкой. Витя сердито бросил шашку и сделал ещё два шага, пошёл, вытянув руки вперёд. И чуть не споткнулся о какой-то бугорок. Согнулся, рассмотрел: это была заметённая снегом собака. Собака поднялась, и Витя узнал своего чёрного заступника.
— Чёрный! Пошли! Веди, давай! Вперёд! — Витя замахал руками.
Чёрный двинулся, и Витя пошёл за ним, держась за его хвост.
— Давай, Чёрный, веди!
Они вошли в лес, здесь пурга не так злобствовала, и можно было различить тёмные стволы деревьев... И круглые горящие глаза. Наверно, глаза большой ночной птицы, сидящей на дереве.
— Что уставилась?! — заорал Витя. — Глаза лопнут!
И глаза погасли. Чёрный пошёл быстрее, Витя почти бежал за ним. Они прошли через массив и опять окунулись в пургу... Шаги давались с трудом, но Чёрный шёл уверенно, и Витю это ободряло. Неожиданно Чёрный, видимо не разглядевший склона, кубарем полетел вниз, увлекая за собой Витю.
Они скатились. Витя сел и пустил ракету, ещё одну, ещё – пока ракеты не кончились. Зажёг шашку – дымовая, следующую – она вспыхнула факелом. Витя смог разглядеть только, что вокруг были деревья...
Витя встал, поднял пса, взялся за хвост, и они пошли дальше. Впереди Витя разглядел что-то тёмное. Это была избушка. Витя вытащил пистолет и постучал:
— Хозяева! Приютите странника! — и сразу толкнул дверь, ввалился в дом, держа наготове пистолет...
Это был дом милиционера. Выхода не было...
Витя затолкал упирающегося пса в дом и закрыл дверь на засов. Неожиданно за спиной что-то зашипело. Витя резко повернулся и выстрелил. Выстрела не последовало – Витя не снял револьвер с предохранителя. Но никакой угрозы не было – просто в печке закипел чугунок и залил огонь.
Витя вытащил чугунок. Отнёс к столу и приподнял крышку. В бульоне не было рыбы – только обглоданный рыбий хвост. Витя отпустил крышку, она с грохотом упала на чугунок, и... вдруг, кто-то застонал. Витя схватился за оружие, торопливо стараясь нащупать предохранитель. Но это всего лишь стонал милиционер. Он был жив.
Витя подошёл, похлопал его по груди:
— Коля! — милиционер дико вскрикнул, Витя отдёрнул руку. Поднял с пола шкуру, укрыл ею раненого.
Чёрный заскулил.
— Не бойся, он живой, — успокоил его Витя.
Потом он подбросил в печку дров и заново разжёг огонь. Вернулся к котелку, брезгливо поглодал хвост, попил бульона. Поставил чугунок на пол перед собакой:
— Ешь, Чёрный. Честное слово, это собачья еда.
При виде чугунка Чёрный задрожал и поджал хвост. Витя подтолкнул собаку и ткнул мордой в бульон. Чёрный принялся хлебать.
— В детстве о собаке мечтал, — Витя полюбовался псом и принялся снимать со стола посуду на пол, — Мечты сбываются. Всегда не вовремя и не так, — Витя забрался на шаткий стол, свернулся калачиком, чтобы уместиться, и глянул на собаку. — Всё, хватит чавкать - я сплю. Если что – буди...
Витя отвернулся к стене. Собака, поев, свернулась у печки...
Витя проснулся оттого, что собака, вцепившись в телогрейку, пыталась стащить его со стола.
— Ты что, Чёрный... Прекрати!
Витя обернулся... В избе стояли гости. Десять мужчин и женщин. Все - чукотского вида, в убогих балахонах из оленьих шкур. Молча глядели на Витю.
— Вы кто? — Витя слез со стола.
Ему никто не ответил.
— Что вам надо? — он опустил руку в карман, где пистолет.
Наконец, самый древний старик, подал голос:
— Капса. Ычигей туй, — и “капса” в разнобой повторили все.
— И вам капса! — ответил Витя. — Что бы это не значило.
— Колонка ходить надо, — продолжал старик. — Сибко кусаган без снегохода. Сёк снегохода.
— Что - “снегохода”?! Чего надо?!
— Сёк снегохода, — развёл руками старик.
— Снегоход пропал? У вас что, снегоход был?
Все согласно закивали головами. Витя разозлился:
— Какого же он мне голову морочил!.. Что за снегоход?
— Колонка ходить, — старик двумя руками нарисовал в воздухе овал и потоптался на месте, изображая бег. Некоторые из гостей повторили за ним, чтобы Вите было понятнее.
— Фу, чёрт. Снегоступы?! — Витя успокоился. — Что, чукчи, выпить хоцца?!
— Чукчи нет, — замотал головой старик. И все за ним замотали. — Снегохода надо. Сибко надо, однако.
Покалеченная русская речь и незнакомые слова утомили Витю:
— Надо – так берите! Вон лежат! — указал он на снегоступы милиционера.
Двое, по-видимому, близнецов схватили снегоступы, каждый – по одному. Все оживились. Старик покачал головой:
— Этот нельзя. Сибко хорос. Мин кусаган был.
— Бери какие дают. У меня других всё равно нет.
— Ычигей. Сибко хорос новый нацальник! Снегохода новый дал! Пливет, нацальник! — северяне со снегоступами подались из избы.
— Стойте! — Витя вышел вслед за ними.
Северяне молча разошлись. Каждый в свою сторону. Не оглядываясь. Утонули в пурге...
Витя вернулся в дом. Закрыл дверь на засов.
Собака лежала у печки.
— Ты их пустил? — спросил Витя собаку.
В тот же миг в спину ему дохнула вьюга, и собака поднялась. Витя обернулся: у порога стояла женщина лет сорока с заплетёнными в косы волосами. В руках она держала пустые стеклянные водяные часы.
— Дедуска тебе даёт, за снегохода тебе пасиба.
Витя взял часы.
— Ты как вошла?
— И тебе тозе заходить нада. Дедуска говорил, тебе заходить нада! — она попятилась и вышла в пургу. — Ходи гости к нам, холосо?
Витя вышел за ней. Собака пошла следом.
Витя вошёл в дом старика, женщина осталась снаружи. Дом был ещё меньше Силантьевской избы. Посреди тёмной комнаты горел растрескавшийся кособокий глиняный камин. По стенам вокруг камина стояли сундуки, на сундуках лежали и сидели собаки. Дед сидел у камина на корточках в густом тумане: камин выдувал дым изо всех своих щелей, старик усердно помогал ему – курил трубку. Витя закашлялся...
— Мир этому дому! — произнёс он осторожно, но торжественно.
— Сто смотрис? — скосил глаз старик. — Садис!
Собаки явно не собирались уступать журналисту свои места, и Витя опустился на корточки рядом со стариком. В очаге на крючке висел котёл, в нём варился суп. Старик прищурился:
— Трупка нрависа?
— Хорошая твоя трубка, красивая, дымит много... Не угоришь?
— Ычигей трупка. Сибко хорос. Американса два соболь менял.
— Ух ты, американцы у вас были?
— Моза и был! — старик пожал плечами.
— Сам сказал, что у американца выменял.
— Мин нет, — старик помешал суп. — Дед менял. Давно менял.
Витя жадно посмотрел на котёл:
— Что это ты такое вкусное варишь?
— Небос, кусать хоцес?
— Спасибо, не откажусь!
— А сто дас? Карман сто есть?
Витя пошарил по карманам. Нашёл деньги, протянул.
— Не годиса. Другой давай, — старик задумчиво запустил в суп большую деревянную ложку, помешал, зачерпнул и с шумом выпил.
Витя достал свою прокомпостированную красную книжечку.
— Ты видишь, я журналист из Москвы. Имею право...
— Давай! — потянулся за книжечкой, перебил его старик.
Витя с неохотой отдал.
Они так же сидели на корточках у камина, котёл стоял перед ними на полу, они поочерёдно запускали в него деревянные ложки.
— Да, аджички не хватает, — пошутил Витя.
— Посто хаес? — обиделся старик. — Хорос суп. Густой.
В котле плавал одинокий полуобглоданный рыбий хвост. Витя достал его, принялся обсасывать:
— А что, у вас и соли нет?
— Посто соль? — старик перестал есть. То ли на “аджичку” обиделся, то ли на экспроприацию хвоста. — Соль не скусно. Олесек скусно. Бурундук скусно. Сохатый скусно. Белка скусно. Мезведь скусно. Соль не скусно.
— Да, занятно вы живёте. Считайте, уже попали в книжку. Вы что за народ-то? Чукчи?
Старик покачал головой:
— Чукчи нет...
— Эвенки?
— Эвенки нет.
— Татары?
— Татары нет.
— Якуты?
— Нет якуты.
— Эскимосы?
— Нет эскимосы.
Витя обглодал кость и сунул в карман:
— Собаке. Я тоже собаколюб... Да... И всё ж таки, кто вы такие? Я и народов-то больше не знаю. Кто ж вы, чёрт вас дери?! У тебя фамилия есть?
— Посто нет? Есть, однако.
— Ну давай, скажи. Я тебя по энциклопедии определю.
— Ликсей Стипанов Петров, однако.
— Да, обработали вас как надо. И концов не найдёшь.
Пришла женщина. Принесла помятое ведёрко. Присела у камина и кинула в очаг полено. Витя увидел в ведёрке прозрачную жидкость, потянул носом.
— О, знакомая водичка! Что ж ты, Алексей Степаныч, женщину в метель на колонку гоняешь, — подмигнул Витя. — Женщина, она же для другого. И тоже человек.
— Целовек нет, кес кылэ. Зена – ладно, мозна целовек. Другой кес сёк целовек, кой целовек? — старик подвинул спирт к себе.
— А она тебе разве не жена? — Витя поднялся, стал помогать женщине.
— Зацем зена?
— Дочка?
— Нуцка.
— Ого! Сколько ж тебе годков, девица?
— Десяц и семь зима, однако, — ответил за неё старик.
— Похоже, у вас тут год за два. У тебя, случайно, десятилетней внучки нет? — продолжил Витя.
— А у других как?
— Сапсем нет. Не полуцаетса. Сапсем не родица, — старик раскурил трубку.
— Совсем не бывает детей?! Да у вас тут рай!
— Да, — согласился старик. — сапсем кусаган. Выроздаемса.
— Это кто сказал?
— Презний нацальник. Доцка сёк, сына сёк, помосники нету.
Витя остановил внучку, собирающуюся выйти.
— Стой, как тебя зовут?
— Ленка зовут, — недовольный, ответил за неё старик.
— Елена... Чего ж ты, красавица, деду не помогаешь? — продолжал Витя, не сводя глаз с женщины. Она отступила к двери.
— Зацем не помогат? Стирает помогат. Моет помогат. Еды варить помогат. Дрова носить помогат. Всё помогат, — опять ответил за внучку старик.
— Да она клад у тебя. Может, отпустишь её ко мне? — Витя опять присел. — Мне там кое-что помыть надо.
— А сто дас? — сощурился старик.
— Я тебе уже дал, хватит.
— Дырка испорцен, однако. Есё нада. Сапка дас?
Витя снял шапку:
— Но за шапку ты мне дашь мяса. Хорошая шапка.
— Мяса сёк. Рыба бери. Одна стук.
— Три.
— На три есё рукавицы дай.
— Одну.
— Пусть одну.
Витя присовокупил к шапке рукавицу:
— Да, научили вас американцы торговаться.
Лена вошла в дом Силантьева вслед за Витей и собакой. Витя держал под мышкой три рыбы. Он освободился от ноши и указал на милиционера:
— Вон, видишь, лежит? Посмотри, чего там у него на груди. Обмыть надо. И перевязать. Сообразишь сама, ты ж женщина. А я пока ужин приготовлю.
Пока Лена занималась раненым, Витя вынул из кармана нож, принялся ловко разделывать рыбу.
— Я с рыбой запросто управляюсь, поднатыканный. Мать, бывало, утром в школу идёт – она у меня учительница была, – открывает книжку – была у неё такая толстая, о вкусной и здоровой пище – и напротив какого-нибудь кренделя обливного красной ручкой галочку ставит. Я с уроков бегом домой бежал. Она вечером придёт, если ещё не готово, или пол не помыт, или бельё не постирано – мне линейкой об затылок. До института я ту книжку четыре раза от корки до корки приготовил. Теперь зато ни в ком не нуждаюсь. Сам шить могу, мыть, стирать или пятна всякие выводить. Всё могу, когда захочу. Но кровь на человеке вижу – просто тошнит. И покойников боюсь. И казённых помещений.
Лена обмыла рану и сообщила:
— Дырка здесь!
— Без тебя знаю. Врач ему нужен, — Витя приподнял почищенную и выпотрошенную рыбу за хвост, бахвалясь, показал Лене и приступил к следующей рыбе, — Есть у вас здесь врач?.. В банке бинт возьми, — Витя указал окровавленным ножом на бикс.
Лена открыла бикс.
— Сёк врац.
— Опять – сёк! Как вы здесь живёте?! Соль сёк, мясо сёк, врач сёк. Один спирт неиссЁкаем... Кстати, плесни-ка на него из бидончика – заразу убить.
Лена влила в ладошку спирт и протёрла рану. Ноздри Силантьева зашевелились, втягивая милые сердцу пары.
— А знахарь какой-нибудь? — отвлёкся Витя от рыбы. — Колдун, шаман?.. Тоже сёк?
— Тозе сёк, — согласилась Лена. — Бинта сёк.
Витя подошёл сам, перевернул бикс – вывалил всё на живот Силантьеву. Бинта действительно не было. Витя, не долго думая, размотал прокушенную руку, отдал бинт девушке, показал ей запёкшуюся кровь на своей ране:
— Это волшебный бинт. Видишь, у меня зажила. Может, и у него заживёт, — Витя вернулся к рыбе. — Нет, шаман должен быть. Вы же племя. Обязательно должен быть шаман! Колдун какой-нибудь. Кто у вас тут на отшибе живёт? Один, понимаешь?
Лена пыталась обмотать Силантьева недлинным бинтом.
— Макарка, однако, долзен зыть.
— Он сам дом отдельно строил?
— Дед есё строил.
— А его дед не шаманил случайно? Шаманы, ведь, всегда отдельно, — Витя выскочил с чугуном из дома. Принёс снег.
— Его дед в тайга позиб.
— А мой на фронте. Ну и что? Чем тот дед занимался, — Витя поставил чугун в печь.
— Бориска-татарин в тайга золото мыл, Макаркин дед убил.
— Я тебя не про Бориску спрашиваю.
— Бориска золото насол, мёртвый стал.
— От счастья, что ли?
— От голоды, — Лена покрыла раненого шкурой.
— Что ты говоришь! — Витя сунул рыбу в чугун и обтёр руки о шкуру, — Есть не мог – видно, палатка обмотана была, — Витя бережно убрал со лба Лены выбившуюся из косы прядь волос.
— Как обмотан? — удивилась Лена, отодвигаясь.
— Обыкновенно. Роет человек золото, в палатке у него всякой еды ещё на год, он к палатке, а та чёрной ниткой обмотана. Шаманские штучки, — Витя придвинулся к Лене, — Нитка то-онкая, — Витя коснулся её волос, Лена испуганно задрожала, — а порвать нельзя. И в палатку не войти. Колдовство! Шаманская месть. Я про такое читал. Ты знаешь что... ты меня к этому Макарке своди... Погоди-погоди! Потом... Не сейчас, — Витя глянул в сторону стола, — Давай-ка мы сейчас с тобой здесь слегка, — Лампа мигнула и погасла, — О, как кстати! Ты где? — позвал Витя в темноте, — Не бойся, это керосин кончился. Иди сюда, ко мне, — Витя наощупь открыл дверцу печки. Стало светлей. Лены в избе не было. Рядом стоял Чёрный и вилял хвостом.
Витя подошёл к двери: дверь была закрыта на засов изнутри.
— Вот черти! Как они ловко это проделывают, циркачи.
Витя вытащил из-за шкафа канистру. Постучал, потряс – канистра была совершенна пуста. Витя сунул её в шкаф...
Витя с шапкой в руках вошёл в дом старика. Старик в новой шапке так же сидел на корточках у камина и курил.
— Здорово, Алексей Степаныч! Дай ещё рыбки за шапку. Ту мы уже съели.
— Сёк рыбы.
— Не жадничай. Смотри, какая хорошая шапка!
— Голова одна – сапка две. Зацем?
— Ну ты мудрец! Но рыба-то есть! Я знаю. Дай хоть так, потом сочтёмся.
— Собацкам есц, тебе – сёк.
— Я ведь не за одного себя прошу. Ваш прежний начальник помирает!
— Нацальник все умират, — задумчиво выпустил дым старик.
— Что ещё за философия?! Как вы здесь живёте?! Человек умирает, керосин кончился, соли нет, мяса нет...
— Мясы нет плохо. Сапсем кусаган, — согласился старик.
Витя вернулся в избу милиционера. Милиционер в горячечном бреду метался на кровати. Чёрный вжался в дверь, жалобно скуля. Витя подошёл к раненому.
— Коля, терпи. Только тебе и остаётся.
Витя подошёл к столу, заглянул в котелок. Резко обернулся на Чёрного.
— Ах ты ж, скот безрогий! Всё подъел! Ты что ж, подлец, не знаешь, что собакам на стол нельзя, а?!
Витя в сердцах отшвырнул котелок и выбежал из избы.
Витя стоял посреди избы старика. Сам Петров сидел на корточках с неизменной трубкой во рту.
— Надо гонца посылать на большую землю! — Витя посмотрел на старика. — Керосин, консервы надо. Врача. Кто у вас здесь за проводника?
— Сёк проводник.
— Та-ак... Давай тогда, зови всех сюда и назначай. Ты ж старейшина.
— Ленка! — крикнул старик...
Как тогда в избе милиционера, все стояли в дверях и молчали.
— Алексей Степаныч интересуется: кто пойдёт? — переспросил Витя.
Молчанье было ему ответом.
— Та-ак... Тогда давай тащить жребий. Так, Алексей Степаныч?
Витя высыпал спички из коробка, обломал одну, смешал с остальными и сгрёб в кулак. Показал северянам:
— Тащите!
— Зацем им даёс?! — толкнул его сзади старик Петров. — Посто старик обизаес?! Мин долзен первый! Мин самый старый, старейсина, однако.
— Тащи, — позволил ему Витя.
Старик вытянул жребий.
— Всё, Алексей Степаныч, тебе идти.
— Зацем идти?
— За подмогой. У вас здесь посёлок, если по реке пойти. У них рация есть. Может, врач есть.
— Цо говорис?! Цо говорис?! Мин ходить нельзя. Мин старейсина, однако. Сибко стар однако. Мин ходить нельзя.
— Что ж ты лез? — Витя вернул жребий назад и повернулся к толпе. — Кто следующий?
Старик помладше протянул руку:
— Сюда дай. Мин за Лексейкой.
Старик тоже вытянул жребий.
— Пойдёшь? — с сомнением спросил Витя.
— Мин нельзя. Нога цизо-олый, однако, глас кусаган. Сибко стар.
Витя опять вернул жребий назад. К его руке уже тянулся третий старик, помладше второго. Витя молча позволил ему тащить. Как и в первые два раза выпал жребий. Витя угрюмо отобрал спичку у старика, взял её в руку чуть отдельно от остальных, осмотрел северян, выбрал самого молодого – на вид ему было лет сорок пять, – и подсунул ему кулак:
— Теперь пойдём с другого конца. Тащи!
Тот тоже выбрал короткую спичку. Витя облегчённо выдохнул:
— Ну вот и всё. Ты, надеюсь, не шибко стар?
Северянин подумал и отрицательно мотнул головой.
— Ну вот и славненько. У тебя нарты есть...
Северянин подумал и мотнул головой.
— Ничего. Снарядим... Идти куда – ты знаешь...
Северянин подумал и мотнул головой. Витя взбесился:
— А меня это не волнует! Я сказал: “пойдёшь!” – значит, пойдёшь, понятно?! Приказ старейшины! И я – начальник!
Северянин подумал и мотнул головой. Витя опешил:
— Ты что, дебил?
Северянин не нашёлся как ответить, стоял и моргал.
— Ладно, не важно, — Витя устало повернулся к старику Петрову, — Дайте ему с собой карту, он найдёт, — по молчанию, повисшему в тумане избы, Витя догадался, что карта, конечно, тоже “сёк”. Витя взорвался, — Что, карта “сёк”, да?! — все закивали. — Насрать я хотел! План ему рисуйте. Понимаете?! Схему рисуйте, как река течёт! Что, карандаша нет, да?!
— Сёк карандаша, — подтвердил старик Петров.
— “Сёк” у них карандаша! — зло передразнил Витя. А потом добавил уже спокойнее. — У меня тоже “сёк”. И Колины “сёк”... Вы ему хоть из спичек план сложите. Может, поймёт.
Старики высыпали спички на пол. Старик, который тянул жребий вторым, принялся выкладывать схему:
— Так, однако, так, однако, так, однако...
— Цо врёс, старик дурной! — переложил одну из спичек наблюдавший за ним Петров. — Так надо!
— Так, однако, так, — продолжил старик.
— Так надо! — переложил опять Петров.
Последней чёрточкой в схеме стала сломанная спичка, послужившая жребием. В результате у стариков вышло что-то вроде корявого трезубца: река внизу разделялась на три рукава. Какого рукава держаться, старики, понятно, не указали. Стояли и лыбились.
— Ницо! — похвалился старик Петров. — Хорос карта, правильна!
Старуха, до того всё время стоявшая возле посланника, подошла к Вите:
— Сына карта забрать надо. Собой забрать. Дай карта, нацальник.
Витя равнодушно пожал плечами:
— Пусть забирает.
— Бери карта, Вовка! — толкнула посланца старуха. — Без карта нельзя, пропась моза. Бери, дурной, карта! Бери, Вовка, карта!
Посланец глупо заулыбался и сел на пол – собирать спички. Все до единой он сложил обратно в коробок, аккуратно завязал коробок в грязную тряпицу и сунул в карман.
Пурга не унималась. Посланец сидел на нартах без собак, его мать и Витя стояли рядом.
С разных сторон из пурги выныривали северяне, один за другим. Каждый вёл собаку и нёс под мышкой рыбу. Совместными усилиями собрали собачью упряжку и наложили мешок рыбы.
Посланец истуканом сидел на нартах. Кто-то сунул ему бидончик, такой, с каким Витя и милиционер бегали за спиртом.
— Поехали! — сказал Витя и махнул рукой. Улыбнулся. — Всю жизнь мечтал это сказать…
Собаки потянули, и посланник на нартах медленно утонул в пурге. Провожающие постояли и разошлись: каждый в свою сторону. Их за два укуса съела пурга. Остался один Витя.
Старик Петров вошёл в свою избу.
На полу валялся узелок – карта, которая выпала из дырявого кармана посланца. Старик поднял узелок.
— Сапсем кусаган. Без карта заблудиса, — он покачал головой и спрятал узел в сундук, аккуратно приподняв крышку вместе с лежащими на ней собаками.
Изба Макара оказалась совсем тесная, а камин – просто руины. Единственное полено едва тлело в очаге. Все странные предметы, какие Макар имел – корабельный штурвал, автомобильный клаксон, печатная машинка, мясорубка, граммофон и прочие, кем-то очень давно испорченные заграничные вещи, – валялись на полу или угадывались в темноте на стенах. Сам Макар лежал в гамаке, наподобие матроса на корабле. Он был тепло укутан, держал во рту длинную, потухшую вечность назад трубку.
— Ты Макар? — спросил его Витя.
Макар неопределённо поднял брови.
— Что ж ты здесь затворился, к людям не выходишь совсем.
— Пурга, — с трудом выдавил из себя Макар. — Лень... осенно... Холонна... сапсем.
Витя разглядел на стене бубен.
— Помощь твоя нужна. Человек умирает. До врачей не дотянет.
Макар лениво почесался:
— Мясы... вари... быльон... пои... станет... селовек.
— Ты б пошаманил над ним.
— Сто... тако... поса... манил?
Витя растерялся:
— Ну, поколдовал бы, значит. Ты ж шаман.
— Мин... саман... нет, — лениво, почти засыпая, возразил Макар.
— Ты меня не за дурака ли держишь? — начинал терять терпение Витя. — Чей на стене бубен висит? Твой?
— Мой... ясна... Американса... менял... Белка... дал... Сем... стук...
— Что ты мне здесь лапшу на уши вешаешь!
Витя снял бубен со стены, рассмотрел его у огня. Бубен, действительно, не был бубном. Это был плоский эстрадный барабан. Изнутри на мембране Витя увидел надпись “Josh Abrahams & Bing Waters” и затёртую наклейку “SALE”.
— Лапса... сто тако? — продолжал ленивый Макар, — Лапса... фек... Мясы... вари... селовек... пои... Мясы... сил... даёт... Станет... селовек, — он повернулся на бок и уснул, посасывая мундштук.
Пурга мела. Чёрный стоял у Витиной ноги. Витя стучал в дверь, на поверхности которой светились две дырки, пробитые пулями.
Из-за двери ответили на этот раз миролюбиво:
— Сто стусис? Насальник стусать не надо. Так ходи.
Витя распахнул дверь:
— Собирайтесь, охотники, за зверем пойдём.
— Мин охотники нет! — донеслось из-за двери.
— А мне плевать, кто вы такие. С сегодняшнего числа моим приказом назначаетесь в охотники. И не залупаться. За мной!
Братья-близнецы с ружьями и Витя с Чёрным шли сквозь пургу.
— Сёк сверь! — говорил один из братьев на ходу. — Труба лезыт, гудит – олесек не идёт, боисса. Дазе месведь труба боисса!
— Да есть, я вам говорю. Килограмм пять чистого мяса. Здесь она где-то летает! Большая. Сам видел, — твердил своё Витя.
И тут как-будто что-то пролетело, сбив с него шапку. Витя заорал:
— Вот она! Стреляйте, тормоза! Влёт бейте!
Близнецы расстреляли пургу. Чёрный бросился за добычей, Витя побежал следом. Братья остались вдвоём.
— Пургу такой все сверь дома спис.
— Один месведь сатайса.
— Месведь тозе спис, Степан. Сипко холона.
— Нет, месведь сатайса! — брат обернулся назад. — Сам смосресь: сатайса месведь!
Второй брат тоже обернулся. И впрямь к ним шёл, шатаясь, кто-то огромный и тёмный.
— Ну сто, сатайса?!
— Ой, сатайса, сатайса! — запричитал второй брат. — Сатайса месведь! Стрелясь надо! Рузьё стрелясь, Степан!
— То-то зэ! — успокоился Степан и поднял ружьё. И брат поднял ружьё. Но выстрелов не последовало. — Ой, сарязить нада, однако!
Медведь приближался... Они лихорадочно принялись заряжать ружья. Первым зарядил Степан, вскинул ружьё. Неожиданно на него из пурги кто-то кинулся, сбил с ног, и Степан пальнул вверх. Другой брат уже тоже готов был выстрелить, когда и его кто-то сильно толкнул в спину. Он выстрелил себе под ноги... Оба брата валялись в снегу, в ужасе закрыв головы руками. Над ними, гордо подняв морду, стоял Чёрный.
Медведь подошёл и превратился в Витю.
— Хватит валяться, обормоты, домой идите. Не будет сегодня зверя...
Подойдя к посёлку, Витя чуть не налетел на старика, застывшего столбом и почти не видного в пурге. Старик с любопытством всматривался в пургу:
— Застрелили мясы?
— Чуть-чуть не застрелили.
— Незадаца...
— Капса к тебе есть, Алексей Степаныч. Ты б мне выдал одну собачку...
— У тебе есть, — указал старик на жмущегося к Витиным ногам Чёрного.
— У меня одна, служебная. У тебя – много. И всё равно дальше колонки никуда не ходишь, зачем тебе столько? И корма меньше пойдёт. Собаки – не люди, они тебе ещё народят. А старый начальник без мяса дуба даст. Умрёт.
— А как ты собацкой мясы достанес? — заинтересовался старик.
— Ну, собачка – она в экстренный случай и есть мясо...
— Цо говорис! — отпрянул старик, — Дурна голова! Цо говорис! Мои собацки есц нельза. Собацки есц нельза сапсем, сибко кусаган новый нацальник! Фек новый нацальник! Мои собацки тронес – худо будет! Смотри, цего хоцет! Собацки не дам! — с этими словами старик утонул в пурге...
Милиционер хрипел в бреду. Витя выташил котелок с кипящей водой из огня, выдернул из стены пучок мха, бросил в армейскую кружку и залил кипятком. Размешал концом ножа и с кружкой в руке присел на край койки рядом с Силантьевым. Отпил, сморщился, выплюнул чай на пол. Поднёс кружку к губам раненого. Раненый сделал глоток, тоже сморщился, не открывая глаз. Выплюнул. Витя поднялся, выплеснул содержимое кружки за дверь в пургу и налил себе чистого кипятка. Чугунок поставил на пол.
Чёрный вжался в дверь, жалобно скуля. Витя подошёл и подтолкнул Чёрного в сторону чугунка. Собака нервничала, скулила и не хотела пить.
— Пей! — Витя макнул пса мордой в воду.
Чёрный брыкнулся, но Витя макнул его ещё пару раз. Собака принялась лакать воду.
— Молодец! — похвалил Витя и, наверное, в первый раз погладил собаку по спине, — Ты всё понимаешь, — собака тихо скулила, будто что-то у неё болело, — Рыба – сёк, мясо – сёк! Ему есть надо. Иначе загнётся... Мы подождём до утра, может, кончится эта сраная пурга... Прилетит вертолёт... Вместе улетим. Я тебя в школу милиции отдам. Будешь порядок в стране охранять... Ложись сейчас, спи. Что зря себя изводить? Чему быть... Не наша игра, брат...
Витя стоял на ветру. Пурга не унималась. Даже стала злее.
Вдруг, из пурги вынырнула собачья упряжка. На нартах, задом наперёд сидел посланец, попивая из бидончика. Он улыбался... Какой-то миг он был виден, потом пурга поглотила его.
Витя постоял и тоже шагнул в пургу. Он держал верёвку в руке, верёвка потянулась за ним. Витя исчез, а из снежной круговерти показался Чёрный. Чёрный вышел из пурги и снова исчез в ней, увлекаемый верёвкой, привязанной за его шею...
Остались только снежные вихри. Как в телевизоре, они кружились, сталкивались, рассыпались и снова собирались... Собирались в странных белых собак, которые спешили вслед за Чёрным. Убегали, оставляя только хаос злой пурги...
Прогремели четыре револьверных выстрела...
И со всех сторон невидимые собаки подняли вой, заглушая свист ветра...
На стенке над столом висела распяленная шкура Чёрного. Витя вытащил из печки дымящийся чугунок, отлил бульон в кружку. Подул на него, чтобы остудить, и подсел к умирающему милиционеру. Приподнял его голову и поднёс кружку к губам. Милиционер, не открывая глаз, сжал губы и недовольно замычал, скорчив брезгливую гримасу. Витя безуспешно попытался влить ему в рот хотя бы глоток.
— Пей, Коля, тебе нужны силы.
Милиционер, не приходя в себя, мычал и только крепче сжимал губы.
— Это тебе мясной бульон... пей.
Коля мычал и не пил.
— Ты что, гад?! — зашипел Витя. — Ты издеваешься?! — Витя попытался руками раскрыть раненому рот, — Ты что, скот безмозглый! Я для тебя это сделал!.. Ты что теперь - дурака будешь здесь валять?! — Вите удалось силой разомкнуть челюсть и сунуть раненому палец в рот. Раненый капканом сжал зубы, так что Витя чудом не остался без палца, — Ах ты ж сука! Умирающим прикидывался! — Витя дотянулся до кочерги, попытался вставить её между зубами, — Я тебе сейчас все зубы выбью, а ты у меня будешь пить! Ты ж меня не знаешь! — он отбросил кочергу и заехал умирающему кулаком в челюсть. Голова милиционера безвольно упала набок, — Ну что, не слабо?! Ещё один в челюсть, или, всё-таки, бульон? — милиционер никак не реагировал. Он был без сознания, — Кажется, ты сказал “бульон”, — Витя поднёс кружку к его губам. Губы крепко сомкнулись.
Витя выбил дверь Макаркиной избы.
— Ты знаешь, я сквозь стены по-вашему не умею. Мне нужно бы дверь открывать. А ты ленишься всё...
Витя вошёл. В руке у него был револьвер.
Макар выронил трубку изо рта.
— А ну поднимай свою задницу! Слезай, кому сказал! — Витя поднял револьвер.
Макар осторожно перегнулся, не удержался и вывалился из гамака.
— С вещами на выход! Быстро!
Макар покорно пошёл к двери.
— Стой! Я сказал – с вещами!.. Бубен возьми!
Макар снял со стены бубен.
В избе милиционера Витя направил на растерявшегося Макара пистолет и взвёл курок:
— Давай, колдуй.
— Сто... к-колтуй? — обезумел от ужаса Макар.
— Что хочешь, но чтобы он поднялся, понял? Иначе – сёк Макарка, — Витя, не опуская оружия, встал у двери. — Начинай. Бей в бубен.
Макарка начал стучать в бубен.
— Не части, что ты как чечен... Пляши... Читай какие-нибудь молитвы.
Макар начал бить ровнее и что-то забормотал себе под нос. Витя, наконец добившись своего, устало опустился на корточки...
Макар бил в бубен и шептал:
— Сто так новый насальник злиса... Посто Макарка обизает... Старый насальник Макарка любит... Станет старый насальник опясь насальник, хоросо будет... Старый насальник револьверт в нос совась нет, старый насальник – ычигей насальник, сипко хорос; новый насальник – фек, сапсем кусаган...
Под это невнятное бормотание и монотонные удары в бубен Витя уснул.
Голова его неудержимо клонилась набок, всё ниже и ниже. Наконец, упала. От этого Витя проснулся. Макара в избе не было.
Витя подошёл к койке.
Силантьев лежал удивительно умиротворённый. Даже довольный.
Витя попробовал дать ему бульон – Силантьев начал пить. Витя споил ему целую кружку и устало пошёл к столу. Влил себе полную чашку спирта, выпил крупными глотками. Остатки спирта из бидончика он вылил в водяные часы. Полюбовался, как струйка сочится в нижнюю колбу, поставил часы на шкаф. Лег на спину на стол, согнув в коленях ноги и подложив руки под голову, и закрыл глаза. Его губы улыбнулись.
Тонкая струйка бежала в часах, искрилась голубовато, будто смеялась. Верхняя колба быстро пустела, а нижняя наполнялась. Наконец, весь спирт собрался в нижней колбе. Часы остановились.
Часы стояли теперь на высоком ошкуренном пне в избе одного из стариков. Здесь тоже были камин, сундуки и собаки. Сам старик спал на одном из сундуков рядом со своею старухой. От избы старика Петрова комната отличалась только тем, что отовсюду свисали верёвки: на трёх было по девять узлов, на одной - четыре. Ещё несколько верёвок пока были без узлов.
Дверь распахнулась, вошёл Витя. Перевернув, оживил часы, растолкал старика.
— Подъём!
Старик вскочил и бросился вязать пятый узел на одной из верёвок.
— Сколько натикало? Вернее – натекло!
Старик принялся считать узлы, всякий раз указывая на новый узел новым пальцем: большим, указательным, средним, безымянным, мизинцем...
— Пяц, однако.
— А всего?
— Девяц и девяц и девяц и пяц! — сосчитал старик.
— Когда верёвки кончатся – начнётся Новый Год, — Витя пошёл к двери, — Не спи. Горе тому, кто Новый Год не встретит, — и вышел, утонул в пурге.
Старик присел на край сундука. Сладко зевнул, встал, четыре раза перевернул часы и довязал четыре узла на верёвку. Принялся пересчитывать: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец... Пальцы одной руки кончились. Старик поднял вторую руку: большой, указательный, средний, безымянный... Пальцы другой руки тоже кончились – у старика не хватало мизинца на правой руке. Но, поскольку узлы на верёвке тоже кончились, старик растолкал старуху:
— Твоя оцередь.
Старуха поднялась, а старик лёг на её место и уснул.
Пурга злилась. Два старика и охотники-близнецы стояли в ряд, держались за одну верёвку. Ветер едва не валил их с ног. Витя вынырнул из снежных вихрей рядом с ними.
— Ну что, проветриваетесь?! — он схватился за верёвку впереди всех, — Попробуем ещё раз! Как всегда: держим на “и” - тянем на “раз”! И-и-и-раз! — все разом подались назад, верёвка натянулась. — И-и-и-раз! И-и-и-раз! И-и-и-раз!
Они отступили, растворились в пурге, верёвка натянулась, и из снега подобно стреле автокрана начал подниматься гигантский деревянный циркуль с несколькими поперечными перекладинами как у лестницы.
Северяне и Витя тянули, не переставая. Вдруг, прямо перед Витей под верёвкой возникла старуха с оленьими шкурами в руках.
— Куда прёшь, дура! — заорал Витя. — Не стой под стрелой!
— Скуры, нацальник! Десяц и тры, однако!
— Вали отсюда, карга! И-и-и-раз!
— Хватит, однако? — не трогаясь с места крикнула старуха.
— Ещё тащи, скряга! Все сшивайте! И-и-и-раз!.. Вали отсюда - зашибём!
Старуха исчезла.
Циркуль встал почти вертикально. Из пурги послышался крик Вити:
— Хорош! Вяжи прям за трубу!
Через секунду Витя вынырнул возле циркуля-опоры, потолкал её слегка. Даже наступил на нижнюю перекладину, будто думал влезть наверх как по лестнице.
— Кривовата, — и, пробежав мимо, опять утонул в пурге.
И вынырнул у дома милиционера. Вошёл.
Милиционер лежал под шкурой. Безмятежный, с закрытыми глазами.
Витя на цыпочках подошёл к кровати, осторожно потянул шкуру на себя. Милиционер открыл один глаз.
— Куда тащишь?
— Вот чёрт! — обрадовался Витя. — Ожил таки!.. Мы, Коля, шкуры сошъём – все, что есть – и посёлок покроем. Как спорткомплекс Олимпийский. Чтоб снегом не замело. Всё же ведь Новый Год: не в пурге же хороводы водить?
— Ты кто такой?
— Ты что, Коля?..
— Тебе я товарищ капитан... Башка трещит... Ты кто?
— Витя.
— Документ покажи!.. Твою мать! — милиционер скривился. — Слушай, как там тебя... я, кажись, перебрал вчера конкретно. Плехни мне на похмел души. Там в бидончике оставалось...
— Там сухо.
— Сухо... сухо... сухо, — милиционер, вдруг, вскричал. — Так принеси ж ты чего! Одиннадцать уже – стекляшку ж открыли. Деньги там, в кителе... Только это... красного не бери! Сблюю!..
Витя полез в шкаф, взглянул на карманы, в которых уже однажды шарил и ничего не нашёл, и только тогда до него дошло, что нет ни денег, ни стекляшки.
— Ну не чешись же! — милиционер нервничал.
— Я сейчас, — Витя схватил кружку и выбежал из избы.
Когда через миг он вернулся с кружкой спирта, милиционер опять впал в беспамятство. Витя хлебнул спирту, придвинул к кровати табурет, оставил на нём кружку. Осторожно стянул с раненого шкуру, подкинул в печку полено. Подумал и снял шкуру Чёрного со стены. Обернулся к кровати. Взгляд его упал на сундук...
Макар как и прежде лежал в своём гамаке над потухшим очагом, сосал пустую трубку.
Вошёл Витя со шкурами в руках.
— Ну, Макар, принимай благодарность. Ожил милиционер.
Макар недоумённо поднял брови.
— Принёс тебе подарок.
Макар уставился на оленью шкуру.
— Ычигей подарок... Холонна сапсем... Пасиба...
— Нет, эту не могу. Разве что эту, — Витя отделил от оленьей шкурку Чёрного, бросил Макару, — Но я тебе ещё табачку достал. А то пустышку сосёшь. Сперва думал у Петрова занять – зажал, сука. Но этот должен быть хорош – у милиционера в энзэ был, — Витя протянул Макару холщёвый мешочек, украденный из Силантьевского сундука. — Небось, с осени без курева? Сам затолкаешь, или тоже лень?
— Лень, — согласился Макар.
Витя развязал мешочек и неумело набил трубку, не вынимая её изо рта северянина. Достал из очага дотлевающую головешку, раздул и поднёс огонь к трубке. Табак задымился. Витя швырнул головешку обратно в очаг.
— Наслаждайся! — и вышёл.
Покачнувшись в гамаке, Макар глубоко затянулся, и глаза его округлились в изумлении. Гамак сам собой стал раскачиваться. После третьей затяжки Макару явно послышалось хлопанье птичьих крыльев. Словно мимо пролетела птица. Макар испуганно втянул голову в плечи, вжался в раскачивающийся всё более гамак и удивлённо осмотрелся. Всё в комнате было как и раньше. Кроме одного: посреди комнатки, у самого очага, стояло теперь невесть откуда взявшееся деревце. Во тьме Макар не мог его как следует рассмотреть и щурился. Изо рта поражённый северянин выпустил сизый дым, и тут же как по волшебству в очаге вспыхнул огонь. Макар отшатнулся. Яркое пламя осветило деревце. Это была молодая стройная лиственница, опутанная трепещущими цветными лентами. На одной из веток качалась игрушечная колыбель, выструганная из коры неумелым безвестным мастером.
До уха Макара донеслись звуки бубна, глухие и нечастые, как удары сердца. Сначала – очень далёкие, потом – всё ближе и громче. Неожиданно в избу ворвался сильный ветер, облетел вихрем лиственницу, и из самой его прозрачной середины выпал, кружась и редко ударяя в метровый бубен, человек, обвешанный разноцветными шнурами, лентами, бубенцами и перьями. Не переставая кружиться, человек, подпрыгивая и приседая, пошёл вокруг дерева, невнятно бурча странные слова какой-то ритуальной песни: “Ычылаган бала сысэн, Ычыркыраган мал сысэн, Бай агри паракан ярылгэн, Алтын ибекэн кыйкап тушинэ, Ак агрия айкалзын, Ак ялкына сысэн куйсынэ, Ак Ындогор кырчалзын, Торко ибекэн сысэн тушинэ, Тосы агрия ыйгалын, Ак ялкына сысэн кырчалзын, Ак Ындогор кут-йылазы…”
Пробегая мимо Макара, незнакомец повернулся на миг лицом, и Макар с ужасом узнал в шамане себя самого. В тот же миг тонкий золотой луч пробил стену Макаркиной избы, косо упал в игрушечную колыбель, и с оглушительным звоном в колыбель по лучу скользнул яркий синий огонёк. Двойник Макара вбежал в вихрь, растворился в нём. И тогда луч, словно гигантское тонкое длинное лезвие, сверкнув подобно молнии, как сгнившую от дождя и солнца парусину старой палатки распорол стену Макаровой избы сверху донизу. Прореха разошлась, в неё хлынул свет такой силы, что поджёг края прорехи, и прореха запылала на манер циркового обруча. И одновременно с тем избу заполнил хлёсткий ритм. Кто-то там, в ином мире, бил в невидимый бубен. В тот же миг в прорехе показался силуэт головы оленя. Олень шёл мимо – огромная тень, ломаясь на странных предметах, разбросанных по жилищу Макара – штурвалу, швейной машинке, старому фотоаппарату с порванной гармошкой и прочему хламу – поползла по полу. А в проёме уже показалась голова другого оленя. Кто-то в ином мире заголосил: “Ычыркыраган-ана, ычыркыраган-ана!” - и мимо прорехи потянулось стадо оленей. Из иного мира до слуха поражённого видением Макара донёсся детский плач, и кто-то опять закричал: “Ычылаган-ана!” Олени шли как и прежде, но теперь Макар заметил, что на спине одного из них восседала крохотная тень. Ребёнок. Его плач разорвал барабанную перепонку в ухе Макара – Макар схватился за ухо. Из глубины иного мира радостно закричал невидимый шаман: “Ычигей туй! Ындогор!” – и в другом ухе у Макара тоже лопнула перепонка. Макар оглох, зажал уши руками. Тень ребёнка беззвучно проползла по стене. Олени шли мимо и, вдруг, кончились. В прорехе показался двойник Макара, который яростно бил в немой бубен, пока мембрана, вдруг, с жутким в полнейшей тишине треском не лопнула. Двойник растерялся, замер с поднятым над головой бубном. И тогда высоко в прорехе показалась маленькая точка. Точка приближалась, росла, постепенно превращаясь в большую ночную птицу. Тяжело взмахивая крылами, птица летела прямо на Макара. С каждым взмахом она росла, становилась огромной, заслоняла собою свет. Наконец, она ворвалась в дом, в последний раз взмахнула гигантским чёрным крылом, и мир померк...
В доме близнецов кипела работа: один из стариков пилил рашпилем невесть откуда взявшийся магниевый шкив, другой старик вытрясал из патронов порох. Степан смешивал порох с опилками, крутил фитили; второй близнец готовил ракеты - обклеивал Степановские заготовки бланками милицейских протоколов, предварительно окуная бумагу в котелок, из которого торчали несколько рыбьих хвостов. Готовые ракеты сушились на доске над камином. Старик Петров курил свою трубку здесь же, сидя на корточках перед очагом; поворачивал ракеты, чтобы они лучше просохли. Выбрал сухую. Хорошо затянулся.
— Однако, проверка нузен.
Степан взял у старика ракету. Осмотрел со всех сторон.
— Ычигей ракета. Сипко хорос. Ровна слеплен.
— Ракета лететь долзен, — задумчиво затянулся Петров.
Степан подбросил ракету, она упала на пол.
— Кусаган. Лететь не мозет, — констатировал старик, извлекающий из патронов порох. — Сибко нацальник злиса будет.
— Подзец нада, — намекнул Петров. — хвост подзец.
Степан поднял ракету, сунул фитиль в камин, подбросил. Ракета опять упала на пол.
— Сапсем кусаган, — закачал головой старик.
Ракета лежала на полу, фитиль тлел.
— Лететь куда? Тесно, — объяснил невозмутимый Петров. — Нада дверь открыц, однако.
Степан вразвалку пошёл к двери, распахнул:
— Пазалуста!
В ту же секунду ракета вспыхнула и вылетела в дверь прямо между ног Степана. От неожиданности тот упал на пол, а ракета взорвалась сразу за порогом, брызнула во все стороны искрами. Пурга захлопнула дверь.
— Ычигей ракета, правильна, — успокоил всех Петров.
Со шкурой в руках Витя влетел в избу старика Петрова. Всё помещение было завалено шкурами, старуха и Лена сшивали их в одно большое полотно. Витя кинул принесённую шкуру в общую кучу.
— Мало. Не покроемся. Эй, карга, — обратился он к старухе. — сколько принесла?
Старуха угрюмо промолчала. За неё ответила Лена:
— Десяц и два.
— Старая лиса. Больной капитан последнюю шкуру с себя снял! А ну давай неси ещё. Давай-давай! — Витя поднял старуху за локти и поставил на ноги; старуха покорно ушла.
Лена дотронулась до шкуры, которую принёс Витя.
— Ычигей скура. Подарок тебе. Зацем принёс?
— Какой к чёрту подарок! Это капитана шкура.
— Твоя скура. Холонно было. Мин тебя в дом принесла, скуру принесла, тебя накрыла.
— Вот как?! — Витя присел. — Что ж ты молчала?
Лена опустила глаза и задрожала.
— Чего дрожишь?
— Ты меня проц гнал...
— Когда?.. А! Когда ты меня в дом тащила?! Пьяный – не в счёт. Это был не я. Другая ипостась.
— Ипастась говорил – мин старая сапсем...
— Я ж не знал, что тебе семнадцать, — Витя погладил её по волосам.
— Страсная, как твоя зизнь.
Витя отдёрнул руку.
— Я так говорил?.. Это мне тогда так казалось... С тех пор и жизнь наладилась, и ты похорошела... Не бери в голову.
— Мин не красивая, — Лена не сдержалась и заплакала. — Не нузная.
Витя обнял её за плечи:
— Брось ты... Женщина – штука нужная. Ты ж, всё-таки, женщина. Молодая, интересная. По-своему. А здесь ты одна на всех. Конкуренции никакой. Тебе можно так дело поставить, что за тобой все мужики высунув языки бегать станут. Серенады под балконом петь... Так, подожди-ка...
Витя встал перед Леной на колени и принялся распускать её косы.
— Мхом заросли...
Лена продолжала плакать, опустив голову.
Наконец, Витя освободил волосы. Хорошо разобрал и расчесал пальцами. Приподнял лицо Лены за подбородок. Перекладывая пряди, подобрал причёску.
— Матери на выпускной такую соорудил... У вас тут ножниц нет?.. Филировочных?..
Витя достал из кармана нож, при виде которого Лена заревела ещё пуще.
— Да успокойся ты! Сейчас принцессой станешь.
Он выбрал несколько шкур разного цвета, отрезал от них длинные тонкие полоски, быстро сплёл из них косичку и, обмотав её вокруг Лениной головы, закрепил причёску. Критически осмотрел со всех сторон, после чего вытянул прядки на висках. Нагрел лезвие ножа в камине, у самого основания зажал прядь между большим пальцем и тупой стороной лезвия и быстро провёл нож вниз. Отдёрнул обожжённый палец и подул на него. Лена перестала плакать, испуганно смотрела на Витю. Витя повторил всю процедуру со второй прядью. Получились два причудливых локона.
— Ну-ка встань.
Лена встала. Витя осмотрел её.
— Королева... Только платье никуда...
Витя подошёл, собрал балахон по бокам. Обозначилась талия...
— Снимай.
Лена послушно сняла балахон и осталась стоять совершенно голая.
Витя смутился.
— Лезь под шкуры... Замёрзнешь.
Лена заползла под шкуры, а Витя взял иглу и принялся перешивать балахон и украшать его разноцветными кожами. Изредка он косился на гору шкур, под которой спряталась Лена. Скоро он отложил шитьё, разделся до трусов и полез под шкуры.
— Эй, где ты там? — гора шкур ожила, зашевелилась. Через секунду показалась рука, которая отбросила ненужные трусы.
Макар спал у себя в гамаке. Трубка давно погасла.
Раздался отдалённый стук топора. Макар открыл глаза.
В тайге было сумрачно, но пурга была не сильна. Удар топора, и с молодой стройной лиственницы слетел снежок. Второй удар. Третий. Удары посыпались один за одним. Лиственница задрожала, начала крениться. Удары прекратились, и дерево, как в медленном сне, упало. Осталась только пурга.
Макар тревожно огляделся. В избе не осталось и следа от недавнего видения: не было дерева, огня в очаге; и стена была целой. Макар успокоился.
— Капса. Ычигей туй, — вдруг донеслось до его уха.
Макар встрепенулся, обернулся. Голос исходил из самого тёмного угла избы. Макар всмотрелся, но ничего не смог различить. Невидимка тем временем продолжал:
— Я твоя прабабка была. Толкон меня звали. Сильной шаманкой была. Сейчас нет таких. Да и никаких нет. Ты один остался. Тебе – сильным стать.
Макар затрясся.
— Мин саман нет!
— Ты не бойся, — донеслось из угла. — Я тебе помощницей буду. Сам Ындогор будет над тобой. Сильным шаманом станешь.
В углу что-то зашуршало, и к гамаку из темноты выступила старуха. На ней был чёрный балахон и чёрный же низкий колпак. Старуха приблизилась, нависла над Макаром.
— Вставай, ленивец. Бубен тебе нужно сделать.
Макар закричал и оттолкнул старуху. Лицо старухи исказилось злобой.
— Вот ты как?! Вставай, говорю!
Старуха опять попыталась приблизиться. Макар дёрнулся, вывалился из гамака, сел на полу и замахал на гостью руками.
— Ходи проц! Проц ходи!
Старуха угрожающе ускорила шаг, не доходя метра, прыгнула прямо на Макара. Макар в ужасе закрылся руками, а старуха исчезла, будто бы прыгнула не на Макара, а внутрь него. Макар отдёрнул руки от лица. Закричал, вскочил, закрутился на месте и выбежал из дома.
Вьюга не унималась. В воздухе кружилась сплошная стена снега. И вместе с ней кружился Макар. Он кричал, приседал, подпрыгивал, но никак не мог избавиться от той силы, которая гнула его и заставляла идти волчком. Пробовал убегать, но сила всякий раз настигала его. Или просто она была в нём. И, вдруг, сила отпустила. Макар остановился, разогнулся. Отдышался, повеселел. Развернулся в сторону дома. Подошёл к своей двери, вошёл.
В избе его горел очаг. Старуха сидела перед огнём на полу, курила трубку Макара. Рядом со старухой валялись большое сито и шкурка Чёрного. Старуха скосилась на вошедшего Макара.
— Огонь – мать наша, Огонь кормить нада. Иначе – беда… Ычигей твоя трубка. И табак хороший. Отдохни-погрейся – будем бубен делать.
Через некоторое время Макар рассматривал готовый бубен. Обруч – от сита, шкурка Чёрного пошла на мембрану, рукоять – две перекладины из штурвала с кольцом посередине, на котором штурвал когда-то держался. Поперечиной в бубне служил стальной прут.
— Что так смотришь?! — старуха беззубо улыбнулась. — Правильно всё сделал. Оживляй теперь!
Макар робко ударил в бубен. Бубен глухо отозвался. Макар взял ритм, присел и попятился. Прогремели четыре револьверных выстрела, и по избе заметалась тень Чёрного. Макар убыстрил ритм, продолжая пятиться, и тень Чёрного стала тоньше и бодрее – помолодела. Ритм нарастал, Макар закричал: “Ана-ана-ана!” – и по комнате вместо собаки забегал чёрный щенок. Макар, не переставая стучать, закружился на месте, и щенок превратился в маленький красный огонёк. Макар прервал ритм и поднёс бубен к огоньку. Бубен вспыхнул по краю как цирковой обруч. Макар отвёл руку с колотушкой назад и сильно ударил в бубен…
И оказался на бескрайней снежной равнине. Пурги не было, светило солнце. Макар ехал на нартах по равнине. В нарты был запряжён Чёрный. Он один и безо всяких усилий тащил Макара. Впереди, там, куда они ехали, виднелась заснеженная гора. Расстояние непривычно быстро сокращалось, и гора вырастала над путешественником. У подножия Макар встал с нарт, поднял бубен, застучал и запел, пританцовывая.
— Кааны кижи Таулан, Таулу чыргэ тайэк болзын, Ташта чыргэ толок болзын, Агри паракан ак боло бар, Тазыл паракан яараш болзын, Онг колыма тыяк болзын, Сол колыма толок болзын, Ак тагдынгэн суранып очор, Турган сыгдынге капсани очор, Агри паракан ак боло-дан, Тазы паракан яраш боло-дан.
Макар остановился и поднял над собой бубен. Горы огласились ответом:
— Ычигей!..
…Пурга злилась. Вихри разыгрались, но стало светлее. Мельтешили снежинки. И, вдруг, срубленная лиственница начала будто сама собой подниматься. Потихоньку-помаленьку снова встала совершенно вертикально. Замерла, будто приросла...
Витя проснулся в доме милиционера на столе. Прислушался. Силантьев храпел на своей кровати. Кружка на табурете возле кровати была пуста. Витя повертел головой. Что-то ему казалось странным. Какой-то звук... Звук трубы. Чистый и громкий, без привычного свиста пурги. Витя соскочил со стола и радостно выбежал из избы.
Пурга улеглась. Был тихий серый день. Громыхал трубопровод. Дымились каминные трубы. Собаки радостно катались по снегу между избами. С четырёх сторон над посёлком возвышались четыре гигантских двуногих опоры, а посреди стояла лиственница, увешанная наборными финками и гирляндами, собранными из игральных карт.
Витя сорвал с головы шапку и подбросил её.
— Урррра-а-а!!! — вслед шапке полетели рукавицы.
Потом шапка упала на снег, упали рукавицы и в тайге стало тихо. Совсем тихо. Золотой трубопровод больше не громыхал. Ток пульпы прекратился. Теперь уже навсегда.
Витя прислушался. Что-то рокотало. Утопая в снегу, Витя побежал к трубе. Рокот нарастал. Витя добежал, дотронулся до трубы, припал ухом и тут же счастливо взглянул на небо.
Из-за леса вынырнул вертолёт. Витя заорал и замахал руками. Этого ему показалось мало, и он влез на трубу.
Вертолёт долетел до посёлка, завис и начал снижаться.
Витя спрыгнул в снег и кинулся к дому Силантьева.
Силантьев по-прежнему лежал на кровати с закрытыми глазами, но не храпел. Витя схватил сумку, вытолкал из-под кровати сундук. В сундуке оставались две последние шапки и несколько патронов для ракетницы. Витя сунул шапки и патроны в сумку, снял с гвоздя ракетницу.
Рокот вертолёта стал громче – вертолёт снижался.
Витя посмотрел на милиционера.
— Коля!..
Милиционер не шелохнулся.
— Просыпайся. За нами прилетели.
Рокот вертолёта стал оглушительным. Витя принялся тормошить милиционера.
— Вставай же, Коля! В Магадане доспишь!
Рокот вертолёта, вдруг, стал как-будто тише, словно отдалился. Витя зажал милиционеру нос.
— Мать! — вырвался изо рта милиционера обрывок ругательства.
— Тебя что, ещё и на руках отнести?
Рокот вертолёта был теперь ещё тише и дальше. Витя заволновался.
— Ладно, жди здесь, никуда не ходи! Я пилота позову, — Витя схватил свои вещи и выбежал из избы.
Вертолёт висел высоко над деревней, и он... поднимался! Прямо под ним на снегу лежал мешок.
Витя заорал и замахал руками.
Вертолёт поднимался.
Витя кинулся к мешку. Он орал и махал.
Вертолёт завис высоко над посёлком.
Витя выхватил ракетницу, зарядил.
Взмыла ракета. Вертолёт, как по сигналу, развернулся и полетел прочь!
Северяне высыпали из домов.
— Куда ж ты, пидараз! — Витя поспешно перезарядил ракетницу и прицельно выстрелил по вертолёту.
Ракета прошла совсем близко. Вертолёт не остановился. Он был уже далеко и спустя минуту скрылся за лесом. Рокот угасал, и вскоре совсем исчез.
Витя опустил руки и замолчал. Огляделся.
На него смотрели северяне и... Силантьев. Милиционер стоял у своей избы, прислонившись к стене. Затем, качнувшись, он отделился от стены и тяжело пошёл к Вите.
Витя потерянно глядел на Колю. Тот дошёл и повис у Вити на плече.
— Чё там? Не сказал? — милиционер указал на мешок.
Витя молчал. Милиционер с трудом присел и развязал мешок. Запустил в мешок руку.
— Крибле-крабле, — и вытащил сетку с обледенелыми зелёными крабами. — Краб-бля! Чё это они? А?
Витя молчал. Коля опять запустил в мешок руку и расцвёл:
— Ага! — вытащил бутылку пива. Потряс. Пиво в бутылке даже не колыхнулось – замёрзло в лёд, — По какому это случаю? А? — Милиционер поставил бутылку в снег. Вытащил ещё одну бутылку – поставил в снег. Ещё одну – в снег... Он выставил батарею из двадцати бутылок. Мешок опустел, — Пиво есть – повода сёк, — милиционер заглянул в мешок, обрадовался, — Письмо здесь! — он вытряхнул мешок. На снег упали майорские погоны и листок бумаги, милиционер бросил пустой мешок и кинулся поднимать выпавшее, — А! Вот и повод выпал! — поднял, прочитал послание, — Та-ак! Приказом министра м-м-м за номер м-м-м от м-м-м Силантьеву м-м-м присвоено очередное м-м-м майора. Служу Советскому Союзу!.. Так, что тут ещё?.. Приказом м-м-м майор Силантьев Николай Викторыч... уволен в запас... Так, — милиционер опустил листок. — В запас, столо быть... Что ты сказал?..
Витя угрюмо молчал. Милиционер вытянулся по стойке смирно.
— Служил Советскому Союзу! — потом повис на Витином плече. — Чего уж теперь... По такому случаю я тебя, это... арестовывать не буду.
Витя удивился.
— За что?
— За воровство. Думал, я нажрался в усмерть и лыка не чую? А я ведь видел! Как ты у меня всё потырил, — милиционер вытащил из Витиной сумки шапки, — И ведь что было интересно, я всё думал: до какого предела скатиться можно?! А он всё до последней шапки! — милиционер нахлобучил шапку себе на голову, — Ну да ладно... Считай, что я тебя задержал, осудил, покарал и амнистировал... По случаю моей отставки, — милиционер нахлобучил вторую шапку на голову Вити. — Теперь мы оба с тобой свободные люди! С пивом и раками... Что, Витёк?!
— Иди ты в баню!
— Во даёт! Я ж тебе то же самое предложить хотел! Сейчас мы с тобой в такие “Сандуны” поедем – в Москве таких не найдёшь! Собирайся давай!
Мелькали стволы лиственниц – через тайгу одна за другой неслись две собачьи упряжки.
В первой лежал Силантьев, кричал “гей!” и правил длинным шестом. Вторая упряжка, везущая Витю, была привязана к нартам первой – собаки бежали сами по себе.
Неожиданно упряжки выскочили из леса в голую долину-котлован.
Внизу серели наледи, чернели проталины и камни. Проталины курились паром. Силантьев направил собак туда, где пар был особенно густой, радостно обернулся, крикнул:
— Раздевайся! Сейчас даст! — и сам начал раздеваться.
Из проталины, как из паровозного свистка, вырвался пар. Силантьев, уже совершенно голый, с мешком в руке соскочил с нарт и побежал к проталине. Собаки замедлили бег и остановились, а милиционер добежал до гейзера и успел как раз к первой порцие кипятка – фонтан обдал его с ног до головы.
— А-а-а! — заголосил Силантьев, обтирая тело. — Хорошо!.. Дай ещё!
Гейзер послушался и пустил вторую струю. Силантьев заныл, торопливо развязал мешок и переложил пиво и крабов в проталину себе под ноги.
Подошёл Витя.
— Это я сам так мыться придумал!.. Быстро скидай штаны – щас там даст, — Силантьев указал рукой на соседнюю проталину, над которой скопилось большое облако пара, и тут же сам, скользя по наледям, перебежал туда.
Его обдало кипятком.
— Ой, мать!.. Хорошо! Дай ещё! Дай ещё!
Силантьев плескался, подставлял под струю поочерёдно то спину, то живот, отплёвывался и хрипел. На груди его багровел свежий шрам. Витя, вдруг, увидел, что это был не единственный шрам Силантьева. Всё его тело было в отметинах. От кипятка шрамы покраснели и проявились. Милиционер по-своему истолковал Витин пристальный взгляд.
— Чё вылупился?! Я не баба, что на меня глазеть... Ты, часом, не того? Ах, да! Ты ж говорил! У тебя это... как его... Так тогда тем боле... Всё там снизу пропарить хорошенько нужно. Эти воды целебные. Может, как раз и вылечишь свою... Как её там, не выговоришь…
— Гетеросексуальность.
— Ага, её самую… А меня не стесняйся, я не подцеплю. Зараза к заразе не липнет... Быстрей давай – там подходит! — Силантьев перебежал к следующей проталине.
Витя разделся и побежал за ним. Протянул руку чтобы попробовать – горяча ли вода. Силантьев неожиданно схватил его за запястье и втащил в фонтан. Витя заорал благим матом, вырвался, подскользнулся и упал. Силантьев выскочил за ним, схватил за ногу и потащил обратно. Скользя на голой заднице по льду, Витя въехал в струю кипятка.
— А-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — оглушил Витя тайгу. — Идиот! Сваришь!
— И съем. Под пиво. Твою мать!.. Чуть не забыл! — Силантьев метнулся за пивом. Схватил бутылку, перебрасывая её с руки на руку, охладил немного и бросил Вите, — Хватай! — взял сетку с красными крабами и бутылку для себя и вернулся к Вите.
Дымящийся Витя плясал на льду возле гейзера. Силантьев пробежал мимо и вскочил в кипяток.
— Застынешь там! Лезь сюда!
Витя послушался. Пар окутал его. Витя довольно крякнул.
— Хорошо тут у вас. Топить не надо – сразу парься.
— А ты думал?! Райский уголок! Оставайся у нас. Тихо, чисто, воздух.
— Заманчиво, — Витя, кажется всерьёз задумался.
Силантьев взял у него бутылку, поднёс к своей, зацепил пробку за пробку, дёрнул и открыл сразу обе бутылки.
— Ловко, — поразился Витя.
— Меня за это во все компании принимали. Пить-то каждый мастак, — Силантьев запрокинул голову и влил в себя чуть ли не половину бутылки. — а по утру у всех трясучка – бутылку открыть никто не в состоянии. А я эту штуку лично сам придумал, меня за неё ротный в сержанты произвёл.
— На фронте? — Витя отхлебнул.
— Да нет! На срочной, — Силантьев разгрыз краба. — Я войну пропустил – ещё малой был.
— А шрамы? — Витя отломал крабью ногу и высосал мясо.
— Все здесь заработал! Лагеря вокруг. Каждую неделю бегут. Я одного захвачу, — Силантьев одним глотком допил пиво, — а другой мне в спину! — он со злостью отшвырнул пустую бутылку.
— А солдаты на что? Какого чёрта ты суёшся? — хлебнул Витя.
— Со скуки...
— Хорошее развлечение. Весь как дуршлаг.
— А по хер! На мне заживает – как на собаке!..
Тайгу уже окутал сумрак. Витя и Силантьев тем же порядком ехали домой.
Витя поглядел на собак, галопом скачущих в упряжке его нарт. Одна из собак была совершенно чёрная. Витя засмотрелся. Собака словно бы почувствовала на себе его пристальный взгляд, повела ухом и чуть повернула голову. У неё было белое пятно на морде.
Витя окликнул милиционера:
— На колонку заедем?..
— А как иначе?! — отозвался Коля.
В Силантьевской избе было тихо и сумрачно. В буржуйке горел огонь. Витя лежал на кровати в милицейской форме с майорскими погонами. Коли в избе не было. Витя с трудом приподнял голову. Раздались два ружейных выстрела, и Витя резко скривился от тяжелейшего в своей жизни похмелья. Подавив приступ тошноты, Витя скатился с кровати и бросился из дома.
Он не успел далеко отбежать, его вывернуло почти сразу за порогом. Когда он, наконец, разогнулся, он неожиданно для себя отметил, что ещё темно, и в метре от него горит костёр, а у костра замер Силантьев с недонесённой до рта кружкой. Мимо прошли братья близнецы с ружьями. Первый держал за ноги мёртвую большую ночную птицу. Птица висела вниз головой, раскинув крылья.
— Мёртвый птиц? — с надеждой спросил Витя.
— Сапсем мёртвый! — покачал птицу близнец. — Хорошо стрелясь Степан.
Силантьев ожил и протянул кружку Вите. Витя автоматически выпил и зажевал предложенным милиционером кусочком мяса – Силантьев жарил его на костре. Витя огляделся, и увидел, что по всему посёлку между домами горят костры. Множество костров. Вокруг посёлка во тьме бродили северяне.
— Чё не спишь? — шатаясь, спросил Витя.
— Здрасте! Всю ночь спал, куда больше?! — Коля налил в кружку спирт для себя.
— А что, ночь уже прошла? — Витя присел на корточки, чтобы не упасть.
— День давно, — Коля выпил. Не спеша, оторвал себе мяса.
— А почему так темно?
Коля молча ткнул пальцем в небо. Витя задрал голову, сощурился и всё-таки смог в темноте разглядеть, что посёлок был покрыт куполом, сшитым из оленьих шкур. Опорами для купола служили четыре гигантских циркуля. Края полотнища спускались до самой земли, северяне как раз возились с краями.
— А ты голова, — Коля протянул кружку Вите.
Витя стал пить спирт как воду – глотками.
— Здорово придумал – купол соорудить, — похвалил Коля. — Это – чтоб нас снегом не замело?
Витя, не отрывая кружку ото рта, согласно замычал.
— Я вот только чего не понимаю: как ты его думал в пургу надеть?
— Не помню, — Витя зажевал мясом.
— Я вот, видишь, костры придумал разжечь. Чтоб светлей было. Да и теплей. А дым-то горячий, вверх идёт. И чуть покрывашку эту не унёс на хер. Я сейчас смотрю – а она уж приподнялась. Вон, края пришпиливают. Чтоб не улетела, — Коля указал на северян.
— А почему я в форме?
— Одежда твоя в стирку пошла.
— Ясно... А почему она пошла?
— Перебрал малость.
— Точно. Налей-ка.
— Хватит тебе пока. До Нового Года не дотянешь.
— А что мне Новый Год? Мне повод уже не нужен.
— Сам же встречать хотел!
— Уже не хочу. Да и не придёт он. Налей, сказал!
Коля налил. Витя потянулся за кружкой, но Коля ему не дал, выпил сам и отставил пустую кружку в сторону.
— Я тебе не дам.
— А я тебе приказываю! Я майор!
— А мне хоть генерал-майор! Я в запас ушёл.
— А ну дай сюда!
Витя схватил бидончик. Милиционер тоже успел дотянуться до бидончика. Завязалась борьба, которая вскоре кончилась тем, что Витя потерял равновесие и, падая, потащил бидончик на себя, опрокинул его, и спирт выплеснулся в костёр, вспыхнул. Коля выхватил из пламени мясо.
— Мать твою! Чуть мясо не сгубил!
— Какое мясо? — не вставая, поинтересовался Витя.
— “Какое-какое!” Какое я жарю.
— Это что, мясо? — поразился Витя, будто не его только что Коля угощал шашлыком.
— Чистая медвежатина!
— А что, медведь был?! — Витя сел.
— Был.
— И ты его убил?!
— Нет, от живого отрезал.
— Чёрт, а я всё проспал, — Витя попытался подняться и не смог.
— Да это не щас. Месяц тому у егерей выменял и в снег зарыл. А чтоб собаки не нашли – сверху керосином побрызгал. Запашок есть, но не так чтобы.
— Что ж ты не сказал? — Витя смог, наконец, подняться.
— Что не сказал?
— Что у тебя мясо есть.
— А ты не спрашивал.
— А вот я сейчас спрашиваю: ты, гандон штопанный, почему раньше не сказал, — Витя угрожающе пошёл на милиционера.
— Эй! Ты чего! — Силантьев попытался встать, но не успел - Витя ударом ноги свалил его на землю. И сам упал.
Силантьев поднялся, подошёл к лежащему Вите.
— У тебе что, белая?..
Договорить он не успел – Витя, не вставая, ударил его обеими ногами в живот. Коля отлетел на несколько метров, упал и заорал:
— Да за что?!
Витя неожиданно резво вскочил и принялся пинать лежащего милиционера ногами, комментируя удары:
— За Чёрного!.. За “белую”!..
— Помогите! — заорал милиционер, укрываясь от ударов. — Убивают!.. Витя! Витя, сынок, перестань! Убьёшь!
Витя остановился. Потом в последний раз пнул милиционера.
— А это за то, что меня бросил!..
Силантьев свернулся клубком и плакал. Витя отступил на шаг и присел. Из глаз его катились слёзы, застывали на щеках. Он смахнул льдинки, встал и подошёл к милиционеру.
— Прости, сорвало опять... Прости, отец.
— Отец! — ныл Силантьев. — На фиг мне такой сын! Лютый ты!
Витя грубо взял милиционера за шкирку, попытался поднять.
— Не тронь меня! — завизжал Силантьев, вырываясь.
Вите всё же удалось его усадить.
— Ладно тебе, не бери в голову! — Витя приобнял милиционера.
— Что ж вы меня так?! — Коля опустил голову, — А?! Где ж справедливость? Почему все со мной так?! Почему ты-то так?! А? Если я что не так с тобой сделал, ты ж прости! — Коля встал на колени. — Ты прости меня.
Витя положил ему на спину ладонь.
— Сам прости...
— Я ж ненужный никому.
— Ладно ты...
— А ты меня толкаешь. Уеду я совсем.
— Чего тебе теперь уезжать? Теперь ты не один. Я теперь с тобой здесь останусь. Будем вместе жить.
— Зачем это? — Коля испуганно глянул на Витю снизу вверх.
— А кто там меня ждёт? А здесь мы с тобой вместе будем в баню ездить, пиво пить с крабами.
— Зачем это?! Ну тебя на хер! Ты дерёшься. Этак ты мне всё нутро отобьёшь!
— Больше этого не будет. Всё, начинается новая жизнь. Честное журналистское. Давай, что ли, мировую, а?
— Ты это вправду?
— Конечно.
— Я что?! Оставайся, конечно! Ты ж мне будто родной. Как я теперь без тебя буду?
— А-а! Признал.
— А что ты думал? Душа душу видит. Да я за тебя... Хочешь – один на колонку слетаю?
— На колонку ни к чему. У нас здесь заначка есть. Встань, — Витя подхватил милиционера под мышки, поставил на ноги.
Они ввалились в дом хранителей времени. Хранители, конечно, спали. Витя приложил указательный палец к губам милиционера. Они подкрались к спиртовым часам. Весь спирт давно покоился в нижней колбе. Витя взял часы, развинтил крышку, отдал часы Коле.
— За мир. Пей, Коля.
Коля опрокинул часы. Тонкая струйка потекла в стекле. Она искрилась, смеялась. Часы пустели. Витина рука перехватила часы – Витя направил струйку себе в рот. Она смеялась синими искрами. Спирт убывал. Ещё миг – и часы опустели.
Витя закрутил крышку и поставил часы на место. Тогда же послышался какой-то треск, будто где-то лопнул подвергаемый растяжению лист металла.
С той шумной осторожностью, которую обычно проявляют всякие сильно пьяные люди, Витя и Коля вышли.
Шов сварки опоясывал золотую трубу по спирали. В одном месте шов лопнул и образовалась щель. Опять послышался треск, и шов разошёлся сильнее....
Витя и Коля в обнимку шатались по посёлку. Горели костры – было достаточно светло. Между костров бесцельно слонялись северяне.
Выбежал старик – хранитель времени – из своей избы. В руке он держал верёвки с узлами. Он догнал пьяную пару.
— Все, однако! — он потряс узластыми верёвками перед собой. — Новый Год присол! Куда верёвка класть, насальники?
— Брось туда, — Витя указал рукой на костёр.
Старик обиделся.
— Посто вязать заставил? Ычигей верёвка был. На всякий дело годный, однако.
— Всё, — отрезал Витя. — Всё жги старое. Начинаем новую жизнь. Я остаюсь.
Коля покосился на друга.
— Где ты остаёшься?!
— Здесь.
— Зачем?!
— Чтоб не пропали без меня.
— Поздно спохватился.
— Ничего не поздно. Времени у меня теперь будет навалом. Дом мне построим, — Вите на глаза попалась Лена в оригинальном платье, которое когда-то было бесформенным балахоном. — Женюсь. Благословишь?
— Я уже не власть.
— Тогда будем, не благословясь. А ты виноват будешь.
— А по хер. С меня твой грех – как с гуся вода. Я всё равно завтра улетаю.
Теперь пришёл черёд Вите скосить глаза на Колю.
— Куда это ты улетаешь?
— Сперва в Магадан. А после – не скажу, куда. Там меня никто не знает. Не так обидно жить.
— А в Магадане тебя кто знает?
— Тоже никто. Это-то и обидно.
— Ну-ну! И как же ты полетишь?
— Обыкновенно. За мной вертолёт прилетит.
— Это тот, что за мной прилетел?
— Ты не смейся. За мной прилетит. В управлении обещались, как в отставку пойду – забрать меня отсюда. Один фиг – я здесь не останусь.
Витя зло освободился от Колиных объятий.
— Нет, мы оба останемся здесь! Больше ты от меня никуда не сбежишь.
— А что, ты, может, свяжешь меня?
— Именно!
— Силов не хватит!
— Проверим? — Витя принял борцовскую стойку.
Коля тоже расставил пошире ноги, присел и поднял к груди руки, растопырил пальцы. Борцы сошлись, и, вдруг, Витя молниеносно ударил Колю ногой между ног. Коля схватился руками за промежность, свалился на колени. Витя ударил его сверху ребром ладони по шее. Коля рухнул в снег. Витя отобрал у ошеломлённого хранителя времени верёвки, отделил две, остальные бросил в костёр (северянин выхватил занявшиеся верёвки и затоптал пламя). Витя присел и крепко связал Коле руки и ноги.
— Вот так!
Витя взял поверженного милиционера за шкирку и потащил к дому.
Старик занервничал.
— Насальник, когда Новый Год всрецать будем?
— Сейчас и будем. Зови всех, я сейчас выйду, — Витя затащил милиционера в избу.
Все, кроме Хранителя, Макара, и близнецов стояли толпой у дома милиционера. Хранитель был послан за близнецами и уже вёл их к месту сходки. Близнецы несли ракеты. Степан спросил хранителя:
— Зацем звал.
— Новый Год встрецать нада.
— А сто, моза, он сам дойдёт.
— Нацальник сказал – встрецать нада.
— А где встрецать?..
Они уже подошли к остальным, и Степану ответил Петров:
— У дерева, долзно быть. Дерево высокий, стоб Новый Год далеко видел, стоб мима не просол.
— Ноц, однако, — засомневалась старуха. — Дерева не видна сапсем.
— Нада ракета подзец, — догадался Петров. — Светло станет, дерева видна станет. Бери все ракету, подзец. Светло станет.
Северяне разобрали ракеты, бросились к кострам, подожгли хвосты и побросали ракеты в снег.
Вышел Витя. Увидел, что северяне столпились у лиственницы с сосредоточенными лицами.
— Почему грустим? Новый Год – весёлый праздник!
И, как по команде, отовсюду начали вылетать ракеты.
Витя упал. Ракеты бились в купол и взрывались. Северяне заметались в панике. Витя увидел бегущую Лену, вскочил, догнал её и повалил в снег, накрыл своим телом...
Всё смолкло. Витя приподнялся, его лицо было как раз напротив Лениного лица. Женщина улыбалась. Потом потянулась губами к Витиным губам и поцеловала.
— Ты жива? — спросил Витя.
— Зива, — уверенно сказала Лена.
— Ычигей, — Витя улыбнулся.
Они закрыли глаза и слились в поцелуе, во время которого перевернулись так, что теперь Витя оказался снизу, а Лена лежала на нём.
Витя открыл глаза. То, что он увидел, повергло его в ужас: счастливое женское лицо на фоне пылающего купола.
Витя вскочил.
Купол пылал в тех местах, куда попали ракеты. Огонь распространялся по шерсти очень быстро. Нужно было действовать не медля.
— Все быстро ко мне! — заорал Витя. — Быстро освобождайте края покрывала!
Витя первый бросился к основанию купола. Попытался вытащить костыли, которыми северяне прибили края полотнища к насту, и не смог. Колотил по костылям носком ботинка, но всё зря. Огляделся – северянам тоже не удавалось освободить края. Посреди посёлка стояла лиственница, увешанная сверкающими финками. Витя кинулся к ней.
— Ко мне все, быстро! — он подбежал к дереву и попытался его свалить. Дерево вмёрзло в наст. Витя обернулся к подоспевшим северянам. — Навались! Дружно! Толкайте её!
Совместными усилиями они уронили дерево.
— Разбирайте ножи! Шевелитесь! — Витя первым схватил финку, — Все - в разные стороны! — Витя обвёл рукой вокруг посёлка. — Отрезайте край. Быстро!
И сам побежал к полотнищу. Северяне похватали ножи и бросились врассыпную.
Резали сразу по всему периметру. Когда разрез становился достаточно длинным, края расходились, будто кто-то тянул купол вверх. Снаружи уже была тёмная ночь. Разрезы пунктиром шли по периметру купола.
Когда все перемычки были отрезаны, купол пополз вверх – костры наполнили его дымом и нагрели воздух. Пылающий купол плавно поднялся над посёлком и повис. Северяне и Витя замерли, задрав головы.
— Надо эвакуироваться, — сказал Витя сам себе.
— Сто тако эвакуироваца? — спросил Петров, оказавшийся рядом я Витей.
— Уходить надо.
— Куда, однако?
Вместо ответа Витя подбежал к Силантьевскому дому.
Купол поднялся ещё выше, висел над посёлком, трепыхаясь, подобно огромному огненному ковру-самолёту.
Витя рванул на себя дверь, крикнул с порога:
— Коля!..
В тот же миг край полотнища загнулся, купол накренился и начал падать.
Витя обернулся. Не сводя глаз с падающего полотнища, медленно прикрыл дверь.
Все, кроме Вити, разбежались кто-куда. Витя остался один, наблюдать, как огненный купол, брыляясь словно бумажный листок, падает на посёлок. Витя отошёл от избушки, встал прямо под куполом.
— Мне не больно… За прожитые годы мне не больно, — шептали Витины губы. А на глазах появились слёзы.
Вдруг купол выровнялся и завис. Витя замер, не отрывая от полотнища глаз. Купол повисел немного и стал подниматься. Его отнесло чуть в сторону, он поднимался всё выше и плыл куда-то за лес. Скоро он скрылся из вида…
Перегорели верёвки, которыми двуногие опоры были привязаны к трубе, и опоры рухнули.
Труба затрещала и лопнула. Две упругие спиральные полосы, разворачиваясь, стали подниматься над посёлком, как усы огромного насекомого.
Витя огляделся. Все дома были целы, горели костры. Северяне с разных сторон возвращались в посёлок. Над посёлком висела бледная луна, мерцали звёзды.
Витя присел на корточки. Подошёл старик Петров.
— Сто Новый Год? Присол?
— Пришёл, — устало ответил Витя.
— Цо делац надо?
— Радоваться. Пошли кого-нибудь на колонку...
Был тусклый день. Вертолёт завис над посёлком. Сверху было видно всё место целиком: дома, следы костров, разорвавшуюся трубу, поваленную лиственницу, спящих северян, валяющихся на снегу в различных позах, выделяющегося среди них ничком человека в телогрейке, одетой поверх милицейской формы, ведёрко рядом с ним... Вертолёт начал спускаться.
Вертолёт приземлился, в снег спрыгнули два человека в тулупах и унтах. Северяне, разбуженные вертолётом, начали подниматься. Прилетевшие подбежали к ним.
— Где ваш милиционер?! — закричал один.
Второй дёрнул его за рукав:
— Вон валяется!
Витя лежал ничком и не шевелился. Они перевернули его. Его лицо было бело. В снегу.
— Жив? — спросил первый.
— Ядрёна корень! Окочурился.
Подошёл Макар с бубном, посмотрел на Витю. К балахону Макара были привязаны пучки перьев большой ночной птицы.
— Во дурак! — вымолвил первый. — Пенсию заработал, свободный, молодой ещё – живи и радуйся…
— Обычное дело: на радостях напоролся – и криндец. Ну что, полетели?
— Надо его забрать.
Они схватили тело за-руки-за-ноги и понесли к вертолёту.
— Тяжёлый.
Макар отрешённо подобрал обгоревшие верёвки. Принялся подвязывать к балахону. Подошла Лена, стала ему помогать.
Прилетевшие выронили тело, чертыхнулись, снова подняли. Первый посмотрел на Макара и Лену.
— Что это они делают?
— Не знаю, — ответил его товарищ.
— А кто это вообще такие?
— Чукчи, разве не видишь?!
Макар, увешанный верёвками, поднял ведро и выплеснул остатки спирта в дотлевающий костёр. Огонь вспыхнул. Северяне, не сговариваясь, принялись “кормить” костёр ветками, а Макар ударил в бубен, взял ритм и закружился. Верёвки, привязанные к балахону, поднялись, распушились, полетели по кругу.
Прилетевшие забросили Витю в вертолёт. Первый обернулся на шамана, кружащегося вокруг костра. Северяне поднимали лиственницу, устанавливали её вертикально, как и была.
— Может, посмотрим, чё у них здесь будет?
— Обычное дело. К дереву кого-нибудь привяжут и сожгут. Залезай, давай.
Они залезли в вертолёт. Дверь закрылась. Винт медленно начал набирать обороты.
Макар бил в бубен и ходил волчком вокруг дерева. На очередном круге, вдруг, что-то изменилось. Макар обогнул дерево, и дерево развернулось опорой-лестницей – лиственница как бы была одной из ног опоры, а вторая нога, вроде, до этого за стволом дерева была не видна. Макар поставил ногу на нижнюю перекладину-ступень. Полез наверх.
Наверху, где ноги опоры сходились в одной точке, Макар упёрся в ледяной купол. Шаман достал из-за пазухи топорик и принялся рубить лёд.
Северяне обступили лиственницу. Им не видна была лестница, Макар стоял среди них и махал в воздухе топориком. Неожиданно на северян сверху посыпались крошки льда.
Макар на вершине лестницы расширил в ледяном куполе лаз и протиснулся на небо. Его взору предстала бескрайняя равнина, сшитая из плешивых оленьих шкур, кое-где прогоревших. В прорехах чернела бездна. На горизонте, плоская, словно нарисованная на киношном заднике, высилась гора с двумя вершинами, обклеенными мятой фольгой – золотой и серебряной.
Макар выбрался на небо. У лаза весело вилял хвостом Чёрный, запряжённый в нарты. Макар сел на нарты, Чёрный повёз его к горе.
Гора стремительно приближалась. Вырастала в огромную декорацию. У подножия её вился дымок.
У подножия горы была построена маленькая золотая беседка. Но построена она была очень давно – пришла в запустение, полусгнила и развалилась, позолота облезла. По кругу стояли сундуки, на которых гордо восседали огромные холёные лайки с рыбами в зубах. Несколько мужчин и женщин, одетые в поношенные, дырявые, некогда украшенные золотым шитьём и бусинами платья, стянутые под мышками сальными шёлковыми кушаками, гоняли чаи из одной пиалы по очереди: каждый наполнял себе пиалу сам из большого надтреснутого чайника и передавал её другому только после того, как осушит. Среди них был и Витя, в почти новой милицейской форме, ждал своей очереди. На порог беседки вошёл Макар. Поклонился собранию. Никто не обратил на него внимание. Только Витя посмотрел в его сторону.
— Привет, Макар. Как там, на Земле?
Макар ещё раз поклонился.
— Мин долзен забрать нацальник.
— Нет, Макар, — Витя улыбнулся. — Я умер.
— Мин долзен забрать…
Макар подошёл к Вите, взял его за рукав. Витя неохотно поставил недопитую пиалу, встал и пошёл за Макаром из беседки. Сразу кто-то схватил пиалу, и в беседке разгорелся спор – чья очередь пить.
Чёрный радостно бросился облизывать Витю.
— Чёрный! Ожил, чёрт! Простил!
Макар подтолкнул Витю к нартам.
— Садис, нацальник, домой поедем.
— Макар, ты возвращайся один. Мне здесь хорошо. Всё ж таки – рай, с богами рядом. Может, ты тоже сюда попадёшь…
Макар подкинул бубен, ударил в него, пошёл волчком вокруг Вити. Витино лицо выразило изумление.
— Макар, ты это брось! Никуда я не поеду, слышишь?!
Какая-то сила, вдруг, раскрутила Витю, и он исчез. От него остался только маленький синий огонёк. Макар резко остановился, схватил огонёк и сунул его в дырку в ручке бубна. Макар впрыгнул на нарты и закричал на собаку: “Гей! Гей!” Чёрный рванулся прочь.
В бывшем золотом чертоге все сидели на своих местах. Только собаки переглянулись.
— Ындогор! — обратилась одна из собак к другой. — Прикажи – мы вернём его.
— Пусть едет, — ответила другая. — Так всегда начинается.
Послышался приближающийся рокот вертолёта.
Вертолёт оторвался от земли.
Макар перестал крутиться, обернулся на шум винта. Вертолёт поднимался. Макар побежал к нему. Лётчик не стал ждать – когда Макар был на месте посадки, вертолёт был уже высоко. Тогда Макар вскинул вверх бубен, нацелил его на вертолёт и сильно ударил по бубну. Маленький синий огонёк вырвался из бубна, угодил прямо в винтокрылую машину.
Витя, лежащий на полу вертолёта, вздрогнул. Один из сопровождающих заметил это.
— Во, блин, ожил!
Над Витей склонились.
— С возвращением!
Витя открыл глаза.
— Какого чёрта? Что я здесь делаю.
В глазах у Вити блеснули слёзы.
Северяне провожали вертолёт взглядами, пока он не скрылся за деревьями.
Послышался лай собак, и в посёлок въехала собачья упряжка, гружёная канистрами и тюками. Рядом с нартами бежал улыбающийся посланник Вовка...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Начинался октябрь. Был вечер. Дождь. Сумерки.
Тайга уже пожухла и уже успела пропитаться водой, но снега ещё не было. Труба оставалась разорванной - торчащие как рога две витые стальные полосы, из которых была скручена труба, образовывали как бы створ ворот. На земле вокруг рассыпалась блестящая золотыми вкраплениями порода. Раздался крик роженицы.
Разбуженный криком Макар сел в своём гамаке. Прислушался. Крик повторился.
В избе Петрова на сундуке лежала беременная Лена. У сундука стояли старик Петров, старуха и Силантьев. Лена опять закричала.
Пришла другая старуха – мать посланника Вовки.
— Не вернулся Вовка? — спросил её Силантьев.
— Нет, однако!
— Если он уже добрался, вертолёт будет через час, — Силантьев был озабочен. — Если его не будет через час – совсем кусаган!
Лена тяжело дышала, была вся в поту. Схватки участились, Лена кричала.
Силантьев приподнял подол её балахона, заглянул.
— Та-ак! Никак не пойму – что здесь к чему?! Что нажать, что тянуть, — он подтолкнул к ногам роженицы одну из старух. — Посмотри, может разберёшь.
Старуха тупо заглянула под подол и замерла. Роженица закричала. Силантьев резко обернулся к старухам:
— Быстро сюда! Пошло уже!
И в тот же миг старухи приняли на руки орущего красного младенца.
— О-ба! Как пробка из шампанского! Надо его по попе хлопнуть, — посоветовал Силантьев.
— Зацем? — испугались старухи.
Силантьев молча отобрал младенца, хлопнул его по попе и вернул старухам. И деловито объяснил:
— Так положено.
И тогда в избу вошёл Макар. Он подошёл к младенцу и повесил ему на маленькую ручку тряпичную фигурку человечка.
— Рано ей ещё в куклы…
— Девоцка? — усталая и потная, тяжело произнесла Лена.
Силантьев тоже утёр со лба пот:
— А кто ж ещё?! Я сейчас! — и вышел.
У себя в избе он выпил кружку спирта. На столе стояли водяные часы. Из верхней колбы в нижнюю сочилась тонкая искристая струйка. Силантьев перевернул часы. На полу возились чёрные шенки.
Дождь кончился. Была ясная ночь. Под ритмичные удары в бубен, в свете полной луны, ступая по мокрым золотым блёсткам, меж двух витых стальных полос, образовавших арку на месте разрушенной трубы, в посёлок вошло оленье стадо. Олени шли и шли, им не было числа.
наверх
в оглавление
|
