Проза драматургов
Елена Долгопят
Слабые люди
Прежде жила она в деревянном домишке с маленькими окошками, к которым земля с ее жителями, насекомыми и травами, была близко. Старуха чувствовала себя настолько общей земле, насколько возможно для живого человека. Деревня была маленькая, заброшенная, жители уезжали и вымирали, и, когда старуха осталась один на один с травами, насекомыми, речкой, серым небом и черными грачами, внук увез ее к себе в Москву.
В новом доме окна оказались большие и показывали только небо; оно никогда здесь не гасло, даже в пасмурные ночи, оно как будто вечно отражало пламя, бушующее где-то на недостижимой земле. Весь громадный город, в сердце которого оказалась старуха, представлялся ей черно-красным: черный асфальт (в проломах которого видны трубы, подземные переходы, каналы), черные дома, красные огни, черные машины и поезда, пересекающие город долго, как государство.
Вот так видела его старуха, сидя уютно в глубоком кресле перед экраном телевизора, маленьким, как окошко в прежнем, уже верно совсем сравнявшимся с землей, домишке. Старуха вязала и ждала внука. В квартире у нее был порядок, и все выстирано, и ужин готов. Старуха вязала носки, чтобы внук не простудился в своей разбитой машине.
Приезжал он, выпивал рюмочку, съедал горячее и закуривал сигаретку. Старуха тем временем ставила на огонь чайник и вынимала банку кофе из шкафчика. Кофе она полюбила, ставши городской жительницей. Внук пил кофе со сладкой сгущенкой, а она так, горький.
Внук жалел свою баушку - так он звал ее с малолетства, - жалел, что не видит она больше квартиры, подъезда да двух магазинов в первом этаже их дома, свободно вместившего бы жителей какой-нибудь северной области. Дальше этого дома старуха боялась и шаг ступить, даже под руку с внуком. Все жители Москвы казались ей храбрыми, как космонавты, а город был - живое чудовище - космос - с черными дырами, карликовыми красными звездами, холодными, мертвыми планетами. О космосе старуха знала из телевизора - она смотрела только научные передачи, назначение других не понимала.
Внуку было сорок лет, жениться он не хотел, деньги зарабатывал подвозом пассажиров, так что Москву знал и знал, что старуха не ошибается - опасный город, но любил даже его окраины.
Бывали дни пустые в отношении заработка, а бывали столь полные, что после можно неделю отдыхать. Но больше суток внук не выдерживал в доме. Прочитывал бесплатные газеты, просматривал пару боевиков и выключал телевизор. Ложился и глядел, как баушка вяжет или хлопочет по дому, до сумерек. В свободные дни он всегда бывал сонный, тяжелый. С сумерками, когда зажигали свет, тяжесть отпускала, и он подымался ставить чайник и звал баушку.
Эти часы старуха больше всего любила из всей своей городской жизни. Они пили кофе. Банка сгущенки стояла посреди стола, свежие оладышки пахли ванилью, хорошая сигарета лежала наготове в чистой пепельнице. Внук вспоминал любопытные случаи из жизни на колесах, странных попутчиков, странные места...
Было в Москве на небольшой улочке в самом центре кафе “Зеленый огонек”. В прежние времена обедали в нем таксисты, а в нынешние - все, кто зарабатывает на жизнь извозом. Мужчины. Голоса у всех низкие, хриплые, прокуренные, глаза - зоркие. Друг друга знают по именам, здороваются за руку.
Сиживали в этом кафе подолгу. Съедали сосиски или пельмени (всегда, во все времена, здесь подавали сосиски, пельмени и черный сладкий кофе в граненых стаканах), выпивали кофе, закуривали и разговаривали. Травили. О машинах и людях. Иной раз любопытные случаи можно было узнать в этом кафе. Дым стоял как туман. Тетки с раздачи подходили послушать и приносили бесплатный кофе и песочные пирожные.
Бывали истории страшные. Например, о человеке на быстрой машине.
С виду машина и человек были самые обыкновенные. Машина даже старенькая, а человек - как будто сонный. Небритый, в курточке армейской, в засаленных брюках, курил дешевые сигареты.
В обыкновенное время ходила его машина не спеша и как будто через силу. Его и останавливали редко, если только деваться некуда - времени нет, и машин других нет, слишком поздно или слишком рано, и район глухой, дальний.
Человек садился в эту убогую машину. И, конечно, просил, как можно быстрее. Шофер неизменно отвечал, что “как можно быстрее”, лучше не надо. Пассажир умолял. Машина тем временем ползла как железный жук, а секундная стрелка на приборном щитке - летела. Пассажир предлагал деньги, а бывали случаи - плакал, так рвался домчаться, успеть.
У шофера глаза становились беспокойные, больные. Он больше на пассажира не глядел, устремлял все внимание на дорогу и молча начинал прибавлять скорость.
Вдруг закладывало уши, как в самолете, и казалось, что не дорога под колесами, а взлетная полоса. Из железного жука превращалась машина в железную дробинку, пущенную как будто из ружья.
Громадную скорость давала старушка, физически ее выдержать неподготовленный слабый человек не мог. И все спешащие пассажиры умирали от разрыва сердца, им казалось, что дорога рвется под колесами, лопается, как струна.
Шофер скорость сбавлял, и все тише-тише... Гул стихал. Шофер останавливался, и выносил своего мертвеца на обочину.
- Как же так? - спрашивала баушка каждый раз, когда слышала о быстрой машине. - Старушка - и такую скорость дает?
- Шофер этот - большой мастер, изобретатель, - отвечал неизменно внук, - где-нибудь в другой стране или с другим характером стал бы миллионером. Мотор он такой собрал из подручных средств.
- Да, - говорил внук, устав от рассказов, - Поеду-ка завтра на Дрогомиловскую.
И вился тонкий дымок над зажженной сигаретой.
Так хорошо было ему в дороге на огненных во тьме улицах, что старуха боялась, не вернется он когда-нибудь. И страх ее сбылся. Семнадцатого октября видела она внука последний раз.
На третий день старуха позвонила в милицию, там обещали помочь. Но месяц прошел, внук не возвращался, не выпускал его город, затянул в одну из черных дыр. Стало старухе невмочь. Соседи были все нелюбезные, в долгие разговоры не пускались, глядели пустыми глазами. До них, как до родной земли, было тысячу световых лет. Пенсию старухе приносили крохотную, так что только на хлеб хватало и картошку, а на кофе уже нет, и горький его вкус даже снился старухе, как и лицо внука, доброе, но чужое.
Старуха думала-думала, как жить теперь, и придумала. На стене у входа в магазин клеили люди объявления, вдруг кто откликнется. Старуха купила тонкую тетрадку и на листочке в клетку написала: “Дешевые обеды”, и свой телефон.
Звонок был один. Тихим голосом человек просил обеды диетические: несоленые, нежирные, без мяса, и строго к часу. “Я здесь работаю недалеко, - сказал”.
Был он черноволос, бледен и очень опрятен. Обычно болезненных людей старуха жалела, но этого пожалеть оказалось невозможно. Была в нем власть.
Он приходил минута в минуту к назначенному часу. Никогда не снимал обувь, но протирал тщательно о тряпицу у порога, снимал шляпу и пальто - дни стояли холодные, поздняя осень, - шел в ванну мыть руки. Старуха вешала для него отдельное полотенце. Вымывши руки, он приглаживал виски и шел на кухню. Старуха наливала постный супчик, от которого валил пар. Картошка тем временем поспевала. Нахлебник ел ее с отварной морковью и растительным маслом. Любил он гречневую кашу, а сладкие старухины оладышки даже пробовать отказался. Был молчалив и всегда серьезен. Старуха боялась и спросить его о работе, о житье. Чтобы не было совсем тихо за обедом, включала радио.
Осень перешла в зиму. В деревенском своем домишке старуха топила бы печь (старая печь дымила, но грела хорошо). Сугробы намело бы по самые окошки. Синички прилетали бы клевать сало. Следы их на снегу были как знаки древнего письма.
В Москве снега не было никогда. Он чернел на асфальте и превращался в грязь. Из птиц жили в Москве вороны да голуби, вороны нападали на голубей и даже кошек городских не боялись. Странный город.
Как-то раз была передача про уголовные преступления. И стали описывать найденный утром в Сокольниках труп. Лицо не рассказали, только одежду. Была она точь в точь как у внука - и кроссовки с синими полосками и красная шапочка Adidas и серые, домашней вязки носки. Старуха задрожала и встретила вдруг взгляд нахлебника, очень внимательный. Тем временем сказали рост убитого. Рост был неподходящий, но старуха долго еще не могла унять дрожь, и нахлебник сам встал налить себе чаю. Старуха заплакала и, видя неотступное внимание молодого человека, поделилась бедой.
Он выслушал ее спокойно и сочувствия не выказал.
На другой день молодой человек пришел обедать с тяжелой книгой в черном твердом переплете. Старуха сначала подумала, что это библия, но потом разглядела номер белой масляной краской на корешке: 115678-а. Как номер дела.
Эту книгу молодой человек, вымывши руки, взял и принес с собой на кухню. Суп уже был налит и дымился. Молодой человек положил книгу на чистую половину стола, сел и взял ложку бледными худыми пальцами.
- Чего только человек не придумает, - сказал нахлебник и поглядел на старуху сквозь пар. - К примеру, эта книга. Садитесь и листайте. Только осторожно, мне ее надо вернуть без пятен.
Старуха опустилась на табурет, вытерла руки о передник, но книгу не раскрыла.
- Чего вы? - сказал нахлебник. - Страшного тут ничего нет. Здесь Москва за семнадцатое октября, когда ваш внук пропал. Из космоса снята, каждая улица, каждый дом, каждая машина, каждый человек виден. Девять часов пятнадцать минут семнадцатого октября. За девять тридцать завтра принесу.
- И сколько таких книг за сутки? - прошептала подавленная старуха.
- Девяносто шесть.
- За каждые сутки? Где же их хранят?
- Есть место.
И молодой человек рассказал старухе о космическом спутнике, который следит за Землей.
- Когда-то, - сказал молодой человек, - я был здоров и работал на большом объекте в подмосковном лесу.
- Есть еще под Москвой леса?
- Еще какие.
Старуха не могла представить.
- Объект был как бы большая антенна, нацеленная в космос на сигналы нашего спутника. Мы эти сигналы обрабатывали в реальном времени, расшифровывали. И выходили снимки Москвы. Вот такие вот книги.
Это было как из телепередачи о космосе.
- Заболел я от высокочастотного излучения, там все заболевали, даже звери в лесу, и меня перевели в Москву, в архив.
Эту ночь старуха не спала, сидела разглядывала большие глянцевые снимки, полторы тысячи страниц. Весь город был у нее под руками, огромный, как государство или даже планета. Негаснущее небо стояло за окном.
На 345 странице старуха нашла дом, в котором жила, с двумя магазинами в первом этаже. На 946 - кафе “Зеленый огонек”. Машина внука стояла у входа, а сам он отворял дверь в кафе. В левой руке держал он дымящуюся сигарету. Вот какой точности были снимки! Из такой дали, из космоса.
Вышел внук из кафе в начале одиннадцатого. Подвез пассажира - военного с детским лицом - до Комсомольской площади, постоял у Казанского (бумажки были видны на асфальте, вот какая точность!), выкурил сигаретку, взял семью с щенком догом и довез до Тишинского рынка. Был уже второй час пополудни.
Все это постепенно, постепенно узнавала старуха, в день по книге приносил нахлебник.
В восемь вечера оказался внук на окраине, на Ярославском шоссе. Взял пассажира и пошел на Север. Сначала тихо, а после на такой скорости, которую ни одна машина дать не может, только, может быть, самолет. Нахлебник даже не поверил и смотрел контрольные снимки в архиве.
Проехали - пролетели - они так очень далеко, до Ростова Великого, а там скорость вдруг сбавили. И совсем встали вдруг.
И был снимок, где открыта дверца машины, и вытаскивают из кабины человека. Только не пассажира, как ждала старуха, а шофера. Шофер не выдержал скорости на этот раз, и пассажир - пожилой, худощавый, похожий на старого жокея, - не растерялся, остановил машину и вытащил мертвого на обочину.
Нахлебник сказал старухе, что говорить в милиции о книгах нельзя, иначе его, если не посадят, то уволят, и что еще хуже - неизвестно. И старуха просто умолила по телефону милиционера посмотреть на той обочине под Ростовом Великим, поспрашивать, - дескать, сон мне все снится. Милиционер оказался неплохой парень и связался с ростовскими, и они нашли останки внука на той обочине.
Хоронить его ездил нахлебник. Не смогла старуха преодолеть страх и выйти в этот страшный город.
наверх
в оглавление
|
