Поиск Yandex по КиноИзму: Легенды ХХ века Перед закатом Н. Джанелидзе Н. Кутателадзе Н. Натрошвили Нино со своей маленькой дочкой сбегают по лестнице, торопясь в школу. Обе в узких брючках, с ранцами за спиной.    Ната.  Маленький крокодильчик тоненьким голоском просит кого-то: – Я голоден, дай мне поесть. – А где твоя мама? – Я ее съел. – А папа? – Тоже съел. – Да кто ты такой? – Сирота... Нино хохочет.    Ната. Нравится?    Нино.  Да... (Передразнивает крокодильчика.) Сирота.    Ната. Рассказать еще?    Нино.  Да.    Ната. Пришел кролик... (Садятся в машину, машина не заводится.) Опять аккумулятор? Нино поднимает капот, копается в машине, машина заводится.    Ната. Не согревай, опоздаем.    Нино. У нас еще 9 минут: споем или включим музыку? А где магнитофон, украли?    Ната. Посмотри под сиденьем.    Нино. Ах да-да. Вытаскивает магнитофон из-под сиденья, сдувает пыль, включает.    Нино. Поехали. Морозно, на улицах мало народу, на солнце блестят купола.    Ната. Смотри, Казбек виден! Нино останавливает машину. Ната выходит и бежит в школу. Нино едет дальше. У старой студии дорогу ей перегораживает Мураз. Нино тормозит в последнюю минуту.    Нино. Ну что, испугался?    Мураз  (упирается лбом в окно). Еще чего. Чем ты сейчас занимаешься?    Нино. Ничем, круглая двоечница. Хочу снять документальный фильм об Арчиле, не получается.    Мураз. Надо работать.    Нино. Как работать, когда нет ни одного кадра с ним. Ты ведь помнишь, он всегда отказывался от интервью.    Мураз. На какой ты сейчас стадии?    Нино. Собираю материал, но не вижу ни формы, ни стиля: получаются сплошные тосты, все хвалят.    Мураз. Чего же ты хочешь?    Нино. Все не то, все не то... Он бы сам предпочел молчание бесталанному восхвалению.    Мураз. Послушай, от тебя зависит, талантливый фильм ты снимешь или неинтересный. Но меня волнует другое. Я должен... мы должны сделать фильм о нем.    Нино. Да-а?    Мураз. Я прилежанием не отличался, но он был гениальным учителем. Когда я снимал первую курсовую, мы с актером поспорили. Дело чуть до драки не дошло. Фильм не могу закончить. Рассказал я Арчилу, жду от него ответа, посмотрел он на меня, рассмеялся и сказал: в кино безвыходных положений нет. Один великий режиссер сказал – ради одного кадра я на все пойду. Не будь негодяем, но найди выход. И сразу у меня в голове сработало, и фильм я закончил. А сейчас я тебе возвращаю эти слова: в кино безвыходного положения не бывает, я дам тебе камеру, возьми оператора и снимай, ясно?    Нино. Не видишь, в каком состоянии студия, Советский Союз и грузинское кино?    Мураз. Не пудри мозги, я свое сказал, остальное зависит от тебя. Главное – желание. Нино кивает головой и трогается с места.    Нино  (за кадром). Главное – желание, главное – желание. Будто прямо над ухом, раздалась очередь из автомата. Машина, набитая бородатыми парнями с автоматами, высунутыми из окон, срывается с места и на бешеной скорости исчезает из виду. Перед машиной Нино на дороге падает подкошенный автоматной очередью парень. Нино резко тормозит. В огромной луже валяется мертвец. Вокруг медленно расплывается красное пятно. Испуганная Нино выходит из машины, садится на корточки, осторожно протягивает руку к мертвецу, приподнимает его голову. Неожиданно из-за поворота, обдавая их грязью, выскакивает машина, оттуда выпрыгивают парни, хватают покойника, садятся в машину, и на большой скорости машина скрывается. Растерянная Нино сидит на корточках в большой луже.    Нино  (за кадром). Эту жижу грузины называют жизнью. Перед ее взором сельская дорога. Начало века. Знойное солнце приближается к зениту. Беспрерывно трещат стрекозы. Едет коляска. Извозчик украдкой поглядывает на хозяев. Время от времени сон одолевает барыню, она засыпает, но потом резко выпрямляется, испуганно озирается, но монотонный стук копыт и жара укачивают; задремав, она облокачивается на спинку коляски. Рядом сидит супруг в цилиндре и с тростью в руке. Сурово смотрит вдаль, задумчив. Резкий окрик, и коляска останавливается. От толчка пожилых людей швыряет вперед. Слуга, как кролик, бежит к лесу. Два раза стреляют. Пуля подкашивает его. Барин вскакивает на ноги, выхватывая револьвер. В памяти застывает картинка: дуло, нацеленное на него, супруга и замахнувшаяся на нее рука с прикладом. Из груди вырывается страшный крик.    Илья.  В чем дело? Это я, Илья!!! Выстрелы поглощают все звуки. Больной Арчил мечется в постели.    Арчил. Нуца, Нуца! Что он сказал, я не разобрал, что он сказал?! Главный герой, что сказал главный герой?! Сельская дорога. Начало века.    Илья. В чем дело? Это я, Илья!!! (Беззвучно кричит на пустынной дороге.)    Арчил  (обреченно зовет жену). Нуца! Опухшая от слез Нуца, услышав голос Арчила, поспешно вытирает глаза и выходит из кабинета к Арчилу. Арчил сидит в постели и старается встать.    Нуца. (пытаясь уложить его в постель). Куда ты?    Арчил. Туда, туда!!! Я покажу этим невеждам, убийцам! Разве можно им оставлять страну!!!    Нуца (укрывая его одеялом). Успокойся, кому и что ты должен показать?    Арчил. В фильме! В фильме!!!    Нуца. Давно мы с тобой не дрались. Лиза, посмотрим, какой дедушка сильный. Нуца зовет маленькую внучку. Арчил, довольный, втягивается в игру. Нуца подсовывает ему игрушечного зайчика, а сама уходит.    Лиза (кричит и изо всех сил тянет зайца за уши). Отдай моего зайчонка! Это мой зайчик, отдай, а то уши оторвешь!!!    Арчил. В чем дело? Что тут творится? Как ты смеешь!! Ты знаешь, кто я такой? Я Арчил!! Я Арчил Асатиани!! Слышишь ты?! Я Арчил Асатиани!!!    Лиза (завладев зайцем, деловито распрямляет ему ушки и победоносно тарахтит). "А я Лиза, я Лиза, я Лиза!!!" Нино с книгой в руке входит к Арчилу.    Нино. Нашла.    Арчил. Что нашла?    Нино. "Человек ли он?!" Начало, подчеркнутое вами. Прочесть?    Арчил. Да, да, да.    Нино (читает). "Эту болотную жижу грузины в шутку называют жизнью, а этих двуногих скотов, которые там гниют, – людьми, человеком. Присмотрись, у некоторых волчья голова, у других рысья, а у многих голова пиявки. Берегись, а то грязью обдадут. Схватил я одного из этих пресмыкающихся, еле вытащил на берег, спросил: – Кто ты такой? Что за создание? – Человек я, мужчина, – проблеял он. – Человек?! – Человек, владелец большого богатства, Луарсаб Таткаридзе. – Почему же ты не с людьми, что ты ищешь в этом болоте с лягушками? – В каком болоте, ты в своем уме? Это наша жизнь, а это люди, таких, как я, тысячи и больше тысяч". Нино смотрит на Арчила. Арчил молчит. Нино очнулась, вокруг однообразные, серые корпуса, грязь, прохожие с измученными лицами, лужа, где минуту назад лежал мертвец. Нино с трудом поднялась, дотащилась до машины, завела ее и поехала. Нино и Бадри стоят в крошечном кабинетике на антресолях.    Бадри (показывает фотографию). Вот это фото!    Нино. Как непохожа эта надпись на характер Арчила.    Бадри. У Арчила была одна бабочка: то он цеплял ее на себя, то я. Без конца из-за нее ссорились.    Нино. Вы были так близки с ним?    Бадри. Да, а потом мы даже не здоровались. У меня перед глазами два разных портрета Арчила. Один смеющийся, открытый, веселый. Другой замкнутый, гордый, задумчивый. Эта перемена произошла после его предпоследнего фильма, помню, кто-то пошутил: мы погибли, Арчил купил Владимира Соловьева и ударился в философию. Не знаю, было это влиянием Соловьева или нет, но Арчил вправду изменился. Однажды я схохмил – Арчил не ходит, а стоит на пьедестале и скользит на роликах. Ему это передали. С тех пор мы не здоровались. Бадри смущенно замолк.    Бадри. В последний раз я с ним встретился в коридоре парламента, когда Арчил стал депутатом, он был уже болен, но еще ходил. А коридоры там идиотские, длинные, темные, вижу – идет навстречу Арчил, кругом ни души, а мы двадцать лет как с ним не здороваемся. Как всегда, собираюсь отвести глаза и вдруг слышу его голос (подражает глухому, слабому голосу Арчила): "Бадри, ты не узнаешь меня?". Я так растерялся, что начал что-то громко ему рассказывать, думая, что он не слышит и поэтому плохо понимает. И вдруг он начал рассказывать про свои планы, про будущий фильм, о том, зачем он сидит в парламенте, какие наблюдения он там делает, приглядывается к людям, готовится написать сценарий – от убийства Ильи Чавчавадзе до самоубийства Галактиона Табидзе. Тут я совсем опешил: сначала он мне показался таким немощным, а потом на такие темы начал говорить, как нация дошла до убийства Ильи, вернее, до своего самоубийства. Мне показалось, что ему хотелось говорить после многолетнего молчания. В комнате стемнело, белая сорочка и белая шевелюра Бадри светились в темноте. Он глубоко затянулся сигаретой.    Бадри. Талант, талант, я не знаю, какой у него был талант, большой, маленький. У некоторых грандиозный талант, ну и что? У него была цель, у него была своя дорога. Он точно знал, зачем живет, зачем родился. Стало тихо. У Бадри блеснули слезы на глазах. Нино отвела взгляд. Сухощавый, элегантный, надменный, Бадри скорее был похож на князя прошлых лет, непривычного к такой исповеди. Из окна льется солнечный свет. Лиза играет у постели больного Арчила, Нино сидит рядом и внимательно слушает.    Арчил  (говорит медленно, с заминками, еле слышно). Всем существом чувствую, что этот фильм будет особенным, совершенно отличным от всего. Я даже отдельные эпизоды вижу.    Нино. Может, записать что-нибудь?    Арчил. Нет, пока что мысли неупорядоченны. По стилистике фильм должен быть очень... Звонок в дверь.    Арчил. Должен быть суровым и одновременно... Вновь звонят. Недовольный Арчил отворачивает голову. Нино идет открывать дверь. Тихо. Арчил пристально смотрит в одну точку.    Арчил. Он во всем белом?    Лиза (проследив за его взглядом, отвечает). Да. Будто ветерок приносит и уносит чей-то голос, это голос Галактиона,он читает стихи. Арчил видит городской сад, 50-е годы нашего столетия. Галактион сидит в саду, закинув ногу на ногу, смотрит вдаль, достает из нагрудного кармана гребешок и начинает расчесывать бороду. Вспоминает. Маленькая деревушка на склоне горы. Последний день лета. Заходящее солнце нежно окрашивает верхушки деревьев. Стая ласточек нарушает прозрачную тишину восторженным щебетом. Все как бы замерло в ожидании. Во дворе возится мальчишка четырех-пяти лет. Деловито бормочет себе под нос какие-то стишки, потом переходит на пение, опять бормочет, носится по двору, добежит до дуба и назад – к дому. Иногда валится на траву, зачарованно смотрит на небо, из горла вырывается такой же восторженный крик-щебет, как у ласточек. Из соседнего дома за ним наблюдает веснушчатая рыжая девчонка лет 12–13. Мальчишка растягивается на траве, потом становится на колени и пристально, не отводя глаз, смотрит на молодой месяц.    Рыжая девочка. Га! Га!!! Голос метнулся к горам и эхом возвращается обратно.    Рыжая девочка. Галактионе дурале-е-е-й!!! Звенит на всю окрестность голос девчонки. Городской сад. Пожилой Галактион блаженно расчесывает бороду, вспоминает свое детство, улыбается, доволен. Квартира Арчила.    Нуца. Арчил, врач пришел. Ты ведь помнишь батони Бичуни? Входит врач, солидный, тучный.    Нуца. Как мы вас обеспокоили, во всем квартале нет света, и лифт не работает. Сложно, когда дома такой больной, как будто на душе темно.    Врач. Неужели наше правительство хотя бы вас не может обеспечить светом? Кому-нибудь звонили, просили?    Нуца. Это ведь общее, всем трудно сейчас.    Врач  (важно садится у постели больного Арчила, внимательно разглядывает его и громко спрашивает). Как самочувствие, батоно Арчил? Надеюсь, все хорошо?    Арчил  (разводит руками, отвечает). Кто знает, не поймешь.    Врач. Как дела? Как работа?    Арчил. "Все идет очень хорошо, все идет очень плохо".    Врач  (узнает стихи). О, да-да. Над чем сейчас работаете?    Арчил. У меня репетиции были. Я очень устал. Нуца, как тебе нравится, что он в белом?    Нуца. Кто, Арчил? Врач выстукивает его молоточком.    Врач. Батоно Арчил, какого вы мнения о постройке птицефермы?    Арчил. Хорошего, хорошего, все прекрасно. Врач многозначительно переглядывается с присутствующими.    Врач. Значит, поддерживаете? Арчил смотрит в окно. А там... комната Галактиона. Солнце ярким светом льется через окно. Галактион открывает глаза, долго смотрит на сноп света, заливающий комнату. Галактион в порыве восторга подбегает к окну, обезумевший, целует лучи солнца на стеклах, в слезах шепчет: "Давно, давно, ищу я эту смерть". В дверях стоит мать – спокойная и прекрасная.    Мать Галактиона. Гала, сынок, ты что с ума сошел? Галактион смущенно опускается перед ней на колени, прячет лицо в подол платья.    Галактион.  Вечно в дороге мы, вечно в пути, вечно домой спешим.    Мать Галактиона. Гала, Гала... Квартира Арчила. Врач бодро поправляет одеяло.    Врач. Скоро вы будете на ногах, батоно    Арчил. Значит, вы поддерживаете идею строительства птицефермы?    Арчил. А как же, а как же! Врач выходит. Из прихожей глухо доносится его голос.    Врач  (за кадром). По тестированию он неадекватен, будем стараться. Позвоните.    Арчил  (пальцем крутит у лба). У него не все дома, что ли? О какой птицеферме он говорил? Нуца, ты узнала его?    Нуца. Кого, батони Бичуни?    Арчил. Уф. (Раздраженно отворачивается, потом всматривается в ее глаза и понижает голос). Галактиона. Узнала? Нуца опешила.    Нуца. Ладно, Арчил, дорогой, что за чушь ты несешь? Галактиона уже сорок лет как нет в живых!    Арчил. Неужели? Только что он был здесь. Дом и двор Нино.Обросший, в пижаме нараспашку, Вахо стоит за решеткой своего окна и хриплым голосом подшучивает над Нино.    Вахо.  Ты что, все время в этой коптилке должна копаться?    Нино. А, великий артист, допрыгался? Не выпускают тебя оттуда? Нино хохочет и лезет в капот машины.    Вахо.  Вот заперли и не выпускают. Ты куда? На телевидение? Подвезешь? Улицы города. Едут.    Вахо.  Мне кажется, ты слишком много времени уделяешь этому фильму.    Нино. Возможно.    Вахо.  Фильм о нем должен быть особенным, непохожим на все, что было сделано до этого.    Нино. Не знаю, не знаю, нет у меня таких амбиций. К тому же нет ничего такого, чего никто не делал.    Вахо.  Нет, это был удивительный человек, удивительный. Арчил одарил меня, одарил величием и погубил. Он открыл мне такие высоты, заставил заглянуть в такие глубины, что меньшего я уже не хочу. Его уже нет, а я на все смотрю его глазами – понравилось бы это Арчилу или нет. Говорю тебе, это погибель, это конец.    Нино  (подтрунивает). А кто говорил, что нет маленьких и больших ролей? У светофора машина притормаживает. С одной стороны к машине подходит старик с грязной тряпкой, начинает чистить стекла. С другой – маленький оборвыш, заученным голосом хнычет: "Помогите..." Оба виновато дают ему мелочь и молча продолжают путь.    Вахо.  Но где эта маленькая роль, где настоящая маленькая роль? Разве это роль: повернись налево, повернись направо… это не актерство, это не мастерство. (Вахо глубоко затягивается, медленно, со вздохом, выпускает дым.) Знаешь, что меня больше всего в нем поразило? Доверие! Он верил человеку, он верил артисту. Как! Весь фильм доверить одному человеку, всю тяжесть возложить на его плечи?! Но когда поставлена большая задача, когда выдерживают эти плечи, и эти легкие, и это сердце, когда выворачиваешься весь наизнанку, тогда и рождается что-то интересное. Нино останавливает машину у ларька, выходит.    Нино  (Вахо). Минуточку. (Продавщице.) Два хлеба. Она протягивает монету. Продавщица недовольно выглядывает из окна.    Продавщица. Мелочи нет? Нино заглядывает в будку. Продавщицей оказывается монтажница Арчила – Цицино.    Нино. Цицино, это ты?    Цицино. Ой, Нино, я тебя и не увидела!    Нино. Вот, оказывается, где ты. На студии мне ответили, что ты в будке сидишь, я думала – в проекционной, а ты здесь. Давно ты так?    Цицино. Да, на студии фильмов уже не снимают. Мой брат за любую работу берется, лишь бы мальчиков прокормить. Вот я тоже решилась. Нино забегает в будку. Цицино сидит с раскрытой книгой на коленях, постепенно приходит в себя от смущения.    Цицино. А ты что делаешь? Сняла фильм об Арчиле?    Нино. И не начинала... Как странно, только что мы с Вахо об Арчиле говорили – и вдруг ты. Если это снять в фильме – не поверят. Я разыскивала тебя, очень хотелось с тобой поговорить.    Цицино. Я ведь не люблю говорить, не умею, не получается.    Нино. Меня совершенно не интересует, что ты любишь и что нет. Ты была монтажницей на всех фильмах Арчила, и он очень прислушивался к твоему мнению.    Нино. Да, это он умел. Если было что сказать о фильме, он заставлял говорить и все выслушивал, даже критические замечания. Кто-то просовывает руку с деньгами в окошко: "Один "баунти"!" Цицино обслуживает покупателя.    Цицино. Знаешь, когда я работала с другими режиссерами, за всем поспевала, и дом прибирала, и варенья варила, и с мальчиками занималась, а Арчил так заражал, так умел включать в работу, что я все забывала и у себя дома продолжала думать о фильме. В группе все его боялись, хотя он даже голоса не повышал. Только о фильме, о съемках думал, поэтому на другие темы с ним нельзя было говорить. Я думаю, он всю жизнь так и провел – фильм для него был самым главным. Кого любил, того идеализировал, но не дай Бог, если что-то не так. Не прощал. Никогда. Цицино застенчиво улыбается. От воспоминаний ее лицо ожило. Куда-то исчезла застывшая маска недовольства, глаза стали бархатными, и вдруг она превратилась в прелестную женщину. Кто-то заглянул в окошко, что-то купил.    Цицино. Люблю те годы и себя в то время, какие мысли у меня были, какой представлялась жизнь. (Цицино замолкла, замерла, голос стал совсем тихим, грудным.) Однажды пришел он в монтажную и спросил: "Скажи, что ты думаешь обо мне?" Цицино перевела дыхание, будто что-то в ней накипало и вдруг выплеснулось.    Цицино. А я сказала: "Вы жестокий человек. (Она обожгла Нино взглядом.) Вы очень жестокий человек!" Нино садится в машину. Машина вся в сигаретном дыму. Вахо курит сигарету за сигаретой.    Нино. Через руки этой женщины прошло все величие грузинского кино, а она сидит в будке и продает "сникерс". Улица у светофора. Нино слышит у светофора высокий, властный голос, окликающий ее. Машины стоят в ожидании зеленого света. Улицу перебегает Лика – длинный шарфик, короткая юбочка, дымящаяся сигарета в руках, наклоняется к окну, глаза смеются, быстро и коротко затягивается сигаретой, спешит.    Лика. Ты правда снимаешь фильм об Арчиле?    Нино. Садись, довезу. (Суетится в машине.)    Лика. Нет-нет, тороплюсь, мне туда.    Нино. Да, собираю материал.    Лика (говорит скороговоркой, чтобы успеть к зеленому свету). Обязательно запиши меня, сними меня, у меня есть, что сказать.    Нино. Да-да, обязательно.    Лика. Позвони и запиши, ладно?    Нино. Непременно. Работаешь у кого-нибудь?    Лика. Нет, жду, где сейчас работа. И Лика, лавируя между тронувшимися машинами, перебегает улицу. Шарф развевается следом. Восторженные водители в знак приветствия сигналят. Лика смеется, широким взмахом посылает воздушный поцелуй.    Нино. Живи она в другой стране... Молча едут.    Вахо. Знаешь, что еще было между мной и Арчилом? (Со странной улыбкой продолжает Вахо прерванную исповедь.) Если между режиссером и артистом нет романа, настоящего творческого романа, ничего не получится. Близость во время работы сильнее, подлиннее, страстней, чем близость влюбленных. Более того, если во время такого общения нет полной самоотдачи, полного растворения в партнере, желания доставить ему радость, принести себя в жертву ему, ничего не получится. Вот у нас с Арчилом такие и были отношен   Ия. Он во мне видел участника всех своих будущих, грандиозных планов. А какие у него были планы, ты сама знаешь. (Вахо замолк, как бы собираясь с силами.) Ты знаешь, с уходом Арчила я совсем осиротел. Осиротел! Знаешь, каково, когда кругом тьма, и ты никому не нужен! (Слезы навернулись на глаза Вахо, чтобы скрыть их, он отвел глаза в сторону.) Повернись направо, повернись налево! Кому нужно такое актерство!? (И вдруг резко отрубил.) Нет! Страшная это профессия! (Сразу потеплел, размяк.) Но в то же время необыкновенная профессия, не так ли?! Нино зачарованно слушает, потом обеими руками хватает его за ворот и крепко целует. В глазах у Вахо появились чертики.    Вахо.  Каков артист, а? Ценишь?! В городе темно, лишь фары машин освещают улицы. Из окон слабо мерцает тусклый свет свечей. Дато каждую ночь собирает своих теток, кузин, дальних родственниц и везет их к Арчилу на обязательные процедуры.    Этери. Что за времена, в девять часов вечера на улицах ни души.    Дато. В такую темень разве что волк выйдет на охоту, порядочному человеку на улице делать нечего. Дато тормозит машину у одиноко стоящей женщины. Это Кето.    Кето. Наконец-то! Где вы были до сих пор? (Весело садится в машину.)    Дато. Привет, Кетевана Семеновна, что, не похитили еще?    Кето. Не успели, вы помешали, ну, как дела, медбригада на месте? (Поворачивается к сидящим позади.) Тасико, ты здесь? Не то без тебя, трудно.    Тасико. Здесь, здесь. Я всегда так рада туда ехать, как на званый обед. Эх, если б Арчил не болел. (Последнюю фразу говорит про себя.)    Кето. Вот-вот, то же самое и у меня, лишь бы дома не сидеть, а идти некуда. Сегодня больной хорошие сигареты преподнес, закурим? Все начинают галдеть, весело закуривают.    Дато. Что это вы, как школьницы дымите?    Кето. А разве мы не школьницы? А кто еще?!    Дато. Всем вместе, наверно, триста лет, а весом – тонн пять?    Кето. Обижаешь, начальник. Знаешь, Этери, в последнее время я все время мамины слова вспоминаю, царство ей небесное, как она говорила, что у меня морда уже такая, что все время хочется плохие слова говорить.    Этери. Эх, не морда, а жизнь у нас уже такая, что...    Кето. От этой жизни дуры дуреют, а мудрые мудреют.    Дато. Ну ты даешь, Кетевана Семеновна, такое иногда скажешь, что...    Кето. Это школа Арчила.    Дато. Ох, застряли.    Кето. Что такое?    Дато. Пикет.    Тасико. Как они надоели!    Этери. Кого они ищут в такой тьме? На улице пробка из машин с зажженными фарами. Все сигналят, выходят из машин, чертыхаются, идет бесконечная перебранка. Две машины резко разворачиваются и на большой скорости скрываются из виду. Полицейские свистки резко перекрывают общий гул, несколько военных и полицейских бегом, с руганью садятся в машины и выруливают из вереницы машин. Где-то поблизости начинается перестрелка.    Дато. В чем дело, что случилось?    Прохожий.  Кто-то захватил оружие, и полиция их разыскивает. Они думают, захватчики оружия по улицам будут разгуливать. Этери нетерпеливо выходит из машины и скрывается в толпе полицейских. Вскоре она появляется оттуда в сопровождении полицейского.    Полицейский.  Поезжайте за мной. Довольная Этери садится в машину.    Дато. Где ты была?    Этери. А ты не знаешь, каким ключом открывают ад? Не подмажешь – не поедешь. Стояли бы здесь до утра.    Дато. Молодец. Выезжают из затора.    Тасико. Приехали.    Этери. Наконец-то. Кромешная тьма. (За кадром.) У кого есть спички? Ничего не видно. Поднимаются с остановками. Маленькое пламя то освещает женщин, то все опять погружается во мрак.    Кето. Слава Богу, добрались. Нуца с керосиновой лампой в руках стоит перед дверью.    Нуца. Где вы были?! Измучилась в ожидании.    Кето. Нуца, тише, был пикет, если б не Этери, мы и сейчас бы там торчали.    Тасико. Все готово?    Нуца. Давно. Комната Арчила. Ночь. В разных углах комнаты горят свечи. От дрожащего пламени на стены падают гигантские тени движущихся фигур. Женщины тихо и напряженно переговариваются. Посреди комнаты стоит стремянка. Ия с какой-то посудой в руках ритмично поднимается и спускается по лестнице. От посуды к постели больного провисает резиновый шланг. Кето отдает короткие приказы.    Лиза. Мама, я тоже хочу на стремянку!    Ия. Отстань, Лиза. Арчил уставился в потолок, будто происходящее его не касается. Тасо натягивает на руку резиновую перчатку, ждет знака от Кето.    Ия. Еще?    Кето. Выше.    Тасо.  Можно?    Кето. Да. Длинная, напряженная пауза. Под столом спит Лиза.С улицы издали слышен вой сирены. Вдруг лицо у Арчила вытянулось, щеки ввалились.    Нуца. Кето! Помоги, быстро, погибаем! У Арчила скулы свело!    Кето. Срочно! Укол в вену! Во тьме Арчил слышит зловещий, нарастающий гул. По полю с ревом катится демонстрация с огромными портретами Ильи. Время от времени главарь демонстрации что-то выкрикивает пронзительным голосом, толпа восторженно подхватывает выкрики и со зловещим гулом катится вперед. Илья своей мощной фигурой перегораживает дорогу демонстрации, силится остановить толпу.    Илья. Стойте! Стойте!! Его никто не слышит. Впереди обрыв, оттуда доносится грохот орудий. Все объято дымом. Демонстранты не замечают Ильи, озлобленная и неуправляемая толпа катится к обрыву. Илья кого-то хватает сильной рукой, резко поворачивает к себе.    Илья. Стой! Стой! Кто ты такой? Что ты за существо?    Существо  (блеющим голосом и с глупой улыбкой). Человек я, мужчина. Присоединяется к толпе, которая бурлящей стремниной обкатывает Илью и бушуя течет дальше. Илья в отчаянии указывает на свои портреты.    Илья. Это я! Илья!! Стойте!!! Что вы делаете!! Я Илья!!! Никто не слышит. Кто-то хочет завладеть его портретом, отнимает у другого, толпа закачалась, взревела, и завязалась драка. Одинокий, всеми брошенный Илья с горькой улыбкой бродит среди разнузданной толпы, видит свой портрет, втоптанный в грязь, нагибается, чтобы поднять, но его толкают, хватают портрет и бьют кого-то по голове. Илья уходит от всех подальше, набредает на женщину с маленькой дочерью, спешащих на демонстрацию. Четырехлетний ребенок узнает Илью, тянет мать за рукав, мать отмахивается и вместе с ребенком бежит к дерущимся. Илья тяжело опускается на камень. Ребенок оборачивается и показывает ему язык. Арчил издалека слышит голоса.    Голос за кадром. Цвет лица вернулся. Пришел в себя.    Арчил (шепчет, не открывая глаз). Человек я, дитя Адама.    Кето. Все мы дети Адама, Арчил, ничего, бывает .    Нуца. Что это с ним было, Кето, объясни, я думала, что умру.    Кето. Никому твоя смерть не нужна, замолчи, пожалуйста, пойдем покурим. В комнате все разом задвигалось, зашумело, женщины идут курить на кухню.    Нуца. Во всем городе нет света.    Арчил (иронически). Свет только в раю. Никто не слышит. На Верийском мосту стоит завороженный Галактион и, никого не замечая, смотрит вдаль. На противоположной стороне моста остановился студент, уставился на поэта. Заметив поэта, машины начали тормозить на мосту, движение остановилось. Собралась толпа, вокруг поэта образовался круг, люди перешептываются, влюбленно смотрят на него, Галактион никого не замечает. К нему подходит его друг, мастер по починке керосинок, ремесленник Трубка.    Трубка. Батоно Галактион, батоно Галактион, пойдемте домой. Галактион поворачивается к нему, долго смотрит на него с улыбкой.    Галактион (со смешком). А где у меня дом, братишка, где?    Трубка. Как это где, мы же рядом живем, мы ведь соседи, во-о-н там наш дом. Народ расходится. Галактион берет Трубку под руку и переходит мост. Увидев идущего навстречу респектабельного человека при галстуке, в плаще и пиджаке, останавливается.    Галактион. О, здравствуй, братишка. Демонстративно протягивает ему руку. Знакомый смущен, выжидательно смотрит на него. Галактион весь любезность.    Галактион. Вышел сборник ваших новых стихов, братишка?    Знакомый.  Нет, батоно Галактион, я вообще не пишу стихов.    Галактион (удивился так, будто и вправду узнал очень досадную весть). Ах ты, как это так, братишка? (Глаза его заблестели и с иронической улыбкой он предложил.) Иди, братишка, к нему. Великолепный поэт, великолепный, он тебя научит стихи писать. (Затем, успокоившись, и уже повернувшись к нему спиной, проговорил про себя.) Пиши, братишка, пиши, весь город стихи пишет. (И, взяв ласково Трубку под руку, пошел по мосту, посредине моста вдруг громовым голосом крикнул.) Нам крылья, крылья, крылья нужны!!! (Потом, положив обе руки Трубке на плечи, долго смотрит ему в глаза и ласково говорит.) Мой Трубка, мой милый друг, я сегодня весь земной шар вызываю на дуэль. В подъезде их с радостными возгласами встречают курд, продавец папирос, русский инвалид и проститутка Нюрка.    Нюрка.  Батоно Галактион, Трубка, вчера мы всю ночь прождали вас, а вы не пришли. Галактион выворачивает карманы, дает им трешку. Они радуются, благодарят его.    Галактион (патетически). Нищие грозно шумели... Можно ли передать широту этого притока нищих, эту равнину Атлантического океана? По лестнице спускается военный, сдержанно здоровается с Галактионом. Галактион провожает его улыбкой, потом обращается к Трубке.    Галактион. Быть может, кто-то и удивится: народный поэт Грузии, король поэтов и рядом с ним мастеровой. Трубка и это общество?! Ну и что ж, главное – сердце человека, а не его сословие и должность. Мой Трубка хоть и неграмотный и простой человек, но душа у него чистая и богатая. Нино с оператором идут по улице. Нино замечает спешащего Резо.    Нино. Резо!!! Резо оборачивается, артистически раскинув руки.    Нино. Быстро сними, на всякий случай. Резо – это Леван, наш оператор. Резо улыбается прямо в камеру.    Резо. Ну, что делаешь?    Нино. Не знаю.    Резо. Ты опять о нем думаешь, об Арчиле?    Нино. Да, а что?    Резо. Страшно даже представить. Ужас. Не знаю, как ты должна снять фильм об этом, ты ведь этим создаешь культ, авторитет, разве нет? Нет, ты должна снять что-то другое, я хочу вернуть тебя к искусству.    Нино. Я даже жанр придумала – художественно-документально-лирическое эссе. Все смеются.    Резо. Какое значение имеют слова, и вообще кому нужно столько "кина". Мне кажется, "кину" конец.    Нино. Нет, то кино, которое снимаешь ты – вечно.    Резо. О, я даже забыл, столько времени прошло. Я и не знаю, как ты это должна снять.    Нино. Я тоже. Резо, покажи мне тот танец из своего фильма.    Резо. Этот? (Начинает танцевать посреди улицы.)    Нино. Резо-о-о, ты все время должен снимать кино, на что ты потерял столько времени? В доме тишина, сонное царство. Под столом устроились Лиза с друзьями, играют без слов. Нуца сидит, уставившись в одну точку. Глаза опухли от слез, курит и выпускает дым через ноздри. Звонок в дверь. Нуца идет открывать. В прихожую заходят слегка подвыпившие актеры.    Актеры.  Мы всего на минутку, мы здесь рядом были и не могли не проведать батоно Арчила. Одну "мравалжамиер" споем ему и уйдем. Нуца, ты ведь знаешь, что значит для нас Арчил. Не найдя слов, Нуца провожает их в комнату. Арчил полулежит в кресле с отсутствующим видом. Гости остолбенели от неожиданности, не думали застать Арчила в таком виде. Самый шумный и грузный хочет улизнуть, но один из пришедших закрывает глаза, вытягивает шею и высоким тенором запевает. Нино глаз не сводит с них, трудно поверить, что из этих раскрасневшихся, распухших физиономий льются такие стройные звуки старинной песни. По щеке Арчила катится слеза.    Арчил. Вечно в дороге мы, вечно в пути, вечно домой спешим. Дато, не расслышав, хочет сделать отцу приятное.    Дато. Папа, посмотри на свои призы! Видишь новые полочки? Отныне призы всегда будут выставлены.    Арчил  (смотрит на призы, машет рукой). Эх, все это фуйня. Нино звонит в дверной звонок, прождав несколько секунд, стучится. Дверь открывает Нелли. В руках чайник с кипятком, сама в пальто и перчатках.    Нелли. Ой, это ты?    Нино. Не смогла позвонить, зимой наш телефон не работает, весну ждет, вот и пришла не предупредив.    Нелли. А весной кому нужен телефон – иди гуляй. Заходи-заходи.    Нино. Вы куда-то собирались?    Нелли. Да нет, это мой домашний мундир, у меня 8 градусов тепла, недавно дали свет, и я успела чайник вскипятить. Не раздевайся. Она, как искусный жонглер, ставит чайник на перевернутый рефлектор.    Нино. У вас тоже не бывает света?    Нелли. Это единственный, кто меня навещает, флиртует, подмигнет и исчезнет, подмигнет и гаснет. Как ты, что ты делаешь?    Нино. Да так, ничего.    Нелли. Ты что, правда светской дамой стала?    Нино. Не знаю, вот материал об Арчиле собираю.    Нелли. Да? Ну и?..    Нино. Собираюсь встретиться со всеми, кто с ним работал. Вот и к вам пришла.    Нелли (погрустнела). Что я могу сказать, он все сказал своими фильмами. Последняя встреча была очень грустной, он уже был тяжело болен, но мечтал снять фильм о Галактионе. Вот мы и говорили о будущем сценарии. Честолюбивые люди – очень трудно воспринимают идеи от других, но он знал, что истина выше всего, поэтому была у него необычайная способность восприятия, он знал, что в искусстве надо быть очень чистым.    Нино. И забыть собственное, мелкое "я".    Нелли. Да. Я много раз обижалась на него, но сейчас, когда его нет, все стало ясно: его ненависть и любовь зависели от того, получался эпизод или нет. Капюшон сполз с ее головы, и ореол белых волос засиял вокруг лица. Чайник кипел и обволакивал ее паром, она была похожа на крошечную королеву эльфов, на минуту прикорнувшую в кресле в холоде и нищете. Нелли обвела взглядом убогую комнату, иронически развела руками.    Нелли. Вот так и живу сейчас. На минуту уходит в невеселые думы, упрямо встряхивает головой, победоносно улыбается, берет гитару и со страстью и очарованием поет. Голос бьется о холодные стены, о фотографии, выставленные на полках. Молодая Нелли, три молодые девушки XIX века, офицер николаевских времен.    Нелли (резко обрывает игру). И вот нет Арчила, этой работы, этого круга, все кончено. Сидишь себе, и никому ты не нужен. (Тихо перебирает струны и с иронией замечает.) Очень большой дефицит умных людей. Знаешь, чем я сейчас занимаюсь? Пишу о школьных, студенческих годах и я заново проживаю свою молодость! Вот так! Нино сбегает по лестнице, а в ушах звенит песня Нелли. Квартира Арчила. Снаружи доносится грохот танков. Над площадью кружится вертолет. Нино старается разглядеть площадь из окна, но сквозь деревья ничего не видит. Арчил лежит, напряженно смотрит в потолок. В комнату врывается бледная Ия.    Ия. Телевидение взяли! Мы окружены!    Нино. Кто взял?! Что ты несешь? Какое окружение?!!    Ия. Кто? Какой-то идиот Шургая!!!    Нино. Эти танки чьи?!    Ия. Кто их знает! Сейчас тут такое начнется, все в порошок сотрут! Телефоны отключены!!!    Нино. Ты что, рехнулась!? Так просто в центре города кто начнет войну?!    Ия. А что? Не воевали что ли? Кто им помешает?! Ия лихорадочно собирает детскую одежду. В комнату с плачем врывается Нуца.    Нуца. Господи, что делать, что с нами будет? Возьмите ребенка и срочно уходите, а я с Арчилом останусь.    Нино. Нет! Я останусь с вами!    Нуца. Исключено!    Нино. Ия позвонит Дато, он приедет и заберет Арчила!    Нуца. Куда его везти, куда, куда? Не видишь, в каком он состоянии? В отчаянии Нуца хватается за голову.    Нино. С кем Ия едет?    Нуца. Девочки из нашего подъезда собрались.    Ия  (впопыхах одевает девочку). Лиза, быстро!    Нуца. Боже, Боже, Боже, смилуйся.    Ия  (властно). Хватит, мама, замолчи сейчас же!    Нуца. Неужели о нас никто не думает?! Кто они такие, что они хотят, как они смеют? Какое право имеют? Что мне с Арчилом делать?! Он умрет у меня на руках, Нино, наверняка умрет!!! Арчил, милый, как ты?    Арчил. Кто знает, не поймешь. Непонятно, догадывается он о происходящем или нет.    Нуца (Нино). Уходите же, уходите! Заберите ребенка и уходите! Я тебя здесь не оставлю, я тебя здесь не оставлю.    Нино.  (самоуверенно улыбается). Ничего страшного. Еще не такое мы видели!! Ия уедет, сообщит Дато, он за нами приедет, и все вместе сообразим, как вывезти Арчила.    Нуца. Я умру, я умру, я умру!!!    Нино. Успокойтесь, Ия забирает Лизу, чтобы ей не было страшно, вы их проводите, а я остаюсь с Арчилом.    Лиза (плачет). К бабушке хочу.    Нуца. Ладно-ладно. Нуца в домашнем платье выскакивает вслед за Ией и Лизой. Нино некоторое время силится увидеть что-либо из окна. Все в дыму. Нино подходит к постели Арчила, садится у изголовья. Он напряженно вглядывается в потолок.    Арчил. Горько чувствовать себя оскорбленным, облитым грязью у себя на родине. Нино наклоняется к нему чтобы расслышать.    Арчил  (шепчет). Я чужак в своей отчизне.    Нино. Все пройдет, все образуется.    Арчил. Что делать, когда все рушится над головой? Пальцем указывает на потолок. Нино невольно смотрит наверх.    Арчил. Когда страна гибнет, какой смысл жить дальше? Все теряет смысл.    Нино.  (не совсем уверенно). Надо бороться, вы ведь всю жизнь с этим боролись, с хаосом. Арчил внимательно слушает ее, иронически машет рукой.    Арчил  (после длинной паузы). Ни один мой фильм мне уже не нравится, сейчас мы должны снять настоящий фильм, ты должна суметь... Остального Нино не слышит, из-за оглушительного шума вертолета.    Арчил. Совершенно другой стилистики, настоящий фильм.    Нино. А есть у вас какие-нибудь заметки?    Арчил. Все здесь. (Указывает пальцем на лоб.) Дом сотрясается от взрыва.    Арчил. Не только XIX век, но всю Грузию создал Илья , и воплотил в жизни, и зацементировал своей кровью.    Нино. Может быть, расскажете что-нибудь?    Арчил. Хороший фильм не расскажешь. Мощный взрыв. Звон разбитых стекол. Нуца врывается в комнату.    Нуца. Это наши стекла?! Боже мой, когда все это кончится? Арчил, как ты?    Арчил  (четко). В ящике письменного стола папка, принеси мне ее. Нуца и Нино испуганно переглядываются. Начался штурм телевидения.Бомбят здание. С бесконечным звоном бьются стекла. Обалдевшая от страха и шума Нуца приносит папку, не знает, что с ней делать.    Арчил. Садись! Нуца покорно садится, раскрывает папку, достает единственный лист и читает.    Нуца. "Прошение Ольги Чавчавадзе тбилисскому генерал-губернатору". (Сердится.) Хватит тебе, Арчил, до этого ли сейчас?!    Арчил  (строго). Читай.    Нуца  (вздрагивает и продолжает). "Военный суд приговорил к смертной казни трех убийц, убивших дорогого мне и всей Грузии Илью Чавчавадзе. Мой муж всю свою жизнь отдал укреплению чувства любви между людьми". Слезы наворачиваются на глаза Арчила. Сквозь голос Нуцы он видит, как по пустынной сельской дороге мчится карета. Знойное солнце в зените. Слышен оглушительный скрежет танков и вертолетов. В карете стоят Илья с супругой. Отчаявшаяся Ольга со страхом озирается вокруг. Илья окаменел. Как в страшном сне, видятся ощетинившиеся рыла пулеметов, чудовищные, железные гусеницы танков.    Нуца (за кадром). "Я глубоко уверена, если бы мой супруг был жив, он бы простил своих убийц, как заблудших братьев. Сегодня убийство убийц бросит тень на память моего мужа". Между железными рылами танков, как крошечный лоскуток жизни, несется карета. Дорога перекрыта. Стоит военный патруль. Грубым окриком карету останавливают. До зубов вооруженные военные лениво направляются к карете. Все в одинаковых, узких, солнцезащитных очках, все на одна лицо, у всех одно выражение на лицах – самодовольная брезгливость.    Нуца (за кадром). "Обращаюсь к вам с искренней просьбой, отменить смертную казнь этих несчастных. Сама я случайно осталась в живых, чтобы простить заблудших, которых он сам бы простил. Мои дни сочтены..." Один из военных крепко держит за удила коней. Извозчик не двигаясь сидит на козлах. Слуга Яков зайцем бежит к редкому лесу. В него стреляют, он тут же падает.    Нуца  (за кадром). "В данное время от вас зависит поступить так, чтобы, покидая жизнь, я почувствовала слияние с богом".    Илья  (кричит). Что вы делаете?! Это я, Илья!!! Лениво и точно расстреливают.    Нуца  (за кадром). "То, что испытал Христос, когда, распятый, молил Творца о прощении своих врагов, ибо не ведали, что творят". Арчил сверлит потолок глазами. Бьются стекла. Нуца дрожит от страха.    Нуца  (плача). Что Арчил, что?    Арчил (с иронией цитирует слова Ильи). "Есть ли на свете нация счастливее, чем мы?"    Нуца. Нино, что он сказал, что?    Арчил. Вечно в дороге мы, вечно в пути, вечно домой спешим. Друзья Арчила собрались в его кабинете. Кто сидит на диване, кто за письменным столом, некоторые рассматривают фотографии на полках.    Ираклий. Какая, оказывается, у него хорошая библиотека.    Парна. Неужели ему так плохо, что и видеть его нельзя?    Нуца. Нет, просто это другой человек, он никого не узнает.    Парна. Какое это имеет значение, он же почувствует нашу любовь Мне так хочется приласкать его.    Нино (показывает фотографию). Вот Арчил.Там лежит кто-то другой, другой человек.    Парна. Не права ты, не права. Бог ниспослал ему эту болезнь, и мы должны принять ее благоговейно. Кто знает, что сейчас в его душе происходит.    Нино. Таинство ухода. Вот и стараемся не беспокоить его.    Георгий. Помню, мы поехали проведать его после аварии в больницу. Арчил весь перебинтованный, разбитый, беспомощный. Мы в растерянности, и вдруг он говорит: "Георгий, не показывай фильм в том зале, у них ужасная проекция". Тогда я увидел в нем Дон Кихота – разбитый, еле говорит, но все же за свою идею борется.    Шота. Ты не помнишь наши студенческие годы и потому удивляешься. Арчил с самого начала был фанатиком, мы ведь вместе учились, жили в общежитии, мальчишками были, на все тратились, на кутежи, женщин, а для него, кроме кино, ничего не существовало, даже такое увлечение, как катание на коньках, превратилось для него в болезнь. Однажды он мне говорит: "Я не только катаюсь, я изучаю тайну пластики".    Ираклий. Помню, какое впечатление на нас произвели похороны Сталина. С крыши нашего общежития мы смотрели на все, это было трагически-торжественно, это было какое-то прощание с эпохой, началось новое время, с новой эстетикой, с новыми взглядами.    Нодар. Нуца, может, он кого-нибудь хочет видеть?    Нуца. Нет, он все время на съемках, на репетициях.    Нодар. Какое счастье! Разве Арчил не счастливый человек?    Парна. Можно сказать, что да, если допустить, что фанатик может быть счастливым. А его отношение к форме было фанатическим. Обратите внимание на его движения в доме, как разложены вещи в его кабинете, все в каком-то высшем порядке.    Шота. Он ведь всегда говорил, что искусство – это создание порядка из хаоса.    Нуца. А когда не смог бороться с этим хаосом, а наша жизнь сегодня настоящий хаос, он заболел, не выдержал.    Парна. А сценарий он закончил, Нуца?    Нуца. Нет, нет, все врал, одному говорил, что над Галактионом работает, а другому – что над Ильей, повторял, что фильм начнется убийством Ильи, а закончится самоубийством Галактиони.    Ираклий. Нуца, я должен рассказать случай, который очень точно выражает характер Арчила. Представь себе, мы в общежитии в Москве, совершенные юнцы – грузины, естественно, большой интерес к женщинам легкого поведения. По общежитию прошел слух, что Арчил нашел какую-то и привел сюда. Представляешь, Арчил нашел?! Мы уступили ему лучшую комнату, ходим на цыпочках, чтобы не помешать. Проходит час, второй, третий, а их все нет, потом кто-то вспомнил что в соседней комнате есть щель и оттуда можно подсмотреть. Догадайтесь! (Еле сдерживает смех.) Оказывается, как только они вошли в комнату, Арчил достал книгу Есенина и в течение пяти часов читал этой прекрасной даме стихи. "Шаганэ ты моя, Шаганэ". Голос Ираклия тонет в общем смехе.    Нуца. Кажется, не только она, но и мы тоже его не интересовали, он только для кино и жил.    Ираклий. Нет, Арчил жил для более значительного, но говорил языком кино. Нино выскальзывает из кабинета, идет в комнату к Арчилу, садится рядом с ним, берет его за руку, как бы начинает видеть вместе с ним то, что он видит. Длинный коридор больницы. В окнах грустный, пасмурный пейзаж. Галактион в больничном халате беспокойно ходит взад-вперед.    Медсестра. Здравствуйте, батоно Галактион!    Галактион. Здравствуйте, здравствуйте. На лестничной площадке появляется дежурный врач.    Врач. Как себя чувствуете, батоно Галактион?    Галактион. Хорошо, дорогой, хорошо. А как вы?    Врач. Спасибо, что нового?    Галактион. Где-то у меня папироска должна быть. Галактион ищет в кармане своего халата, вместе с двумя папиросами вытаскивает кусочек карандаша, булочные крошки и табачную пыль, смущается, осторожно берет одну папиросу, очищает от крошек, дует и подает врачу.    Галактион. Вот скоро моя книга выйдет, новый сборник, преподнесу. Врач берет папиросу.    Врач. Спасибо-спасибо, в шесть медсестра вам температуру измерит, потом я поднимусь и осмотрю вас. Расходятся. Галактион гасит папиросу. Ходит взад-вперед по коридору охает и стонет. Берет стоящий у стены стул, подходит к балконной двери и пытается открыть ее.    Медсестра. Батоно Галактион, на балконе мокро, грязно, и не стоит выходить. Если хотите, я вам дверь приоткрою, и вы здесь посидите.    Галактион  (виновато улыбается). Да, милая, на балконе мокро, грязно, и не стоит сегодня выходить. Ставит стул на место. Продолжает ходить. Санитарка, которая подметает второй коридор, выглядывает оттуда.    Санитарка. Ложитесь, отдохните, небось устали. Галактион внимательно смотрит на нее, будто и не слышит. Санитарка уходит, убирает мусор, возвращается. В коридоре никого нет. А Галактион уже в комнате заведующего. Снимает халат, аккуратно кладет на стул, берет венский стул, приставляет к окну. Окно двойное, открывает одну створку, потом вторую. Поднимается на стул, на подоконник. Ребенок, играющий в соседнем дворе, почувствовав что-то, смотрит наверх. На подоконнике стоит великан со взъерошенной бородой, смотрит в небо и кому-то кричит: "Иду, иду!!!" Галактион стрелой падает вниз. Комната Арчила.    Арчил  (шепчет). Как легко, оказывается, умереть. Нино старается уловить его взгляд. Город. Во всем квартале выключен свет. Квартира учительницы. Дверь открывает глава семьи батоно Нико.    Батоно Нико. Пять дней у нас света нет.    Нино. Закончился урок?    Батоно Нико. Не знаю. Входят в комнату. В подсвечниках старого пианино горят свечи. Ната и учительница сидят, укутанные в жакеты.    Нино. Остальных не было сегодня?    Учительница. Нет, видно, без света и без транспорта не смогли приехать, к тому же очень холодно.    Нино. Только Ната была на уроке?    Учительница. Ничего-ничего. Нино, хочу, чтобы ты послушала эту рождественскую песню, помнишь, народную? Ната, начни, но на мой голос не переходи. Ната запевает, Лизико подыгрывает и вторит. В морозном воздухе звонко слышен голос Наты. Глаза блестят. Батони Нико сидит в соседней комнате, при свете керосиновой лампы работает за столом. Услышав песню, оставляет работу, тихим басом подпевает, выходит и садится рядом с Натой. У старого, расстроенного пианино трое: восьмилетняя девочка, укутанная в шаль женщина и пожилой мужчина поют старую как мир, и вечно новую песню о Рождестве. Ночь. Нино и Ната едут по городу.    Нино. Вот и Рождество, без света, без тепла, но все же волшебное. Будто все чертики бросились врассыпную, услышав твой голос, правда, Ната? Квартира Арчила. Священник причащает больного. Нино растерянно озирается вокруг. Арчил видит что-то, неведомое другим. Железнодорожная станция.Клубы пара. Илья сидит, как памятник, смотрит куда-то вдаль: поза классика. Рядом Галактион – неспокоен, что-то бормочет.    Галактион. Гм, фильмы, стихи, газеты. Человеку кажется, что он что-то великое делает, хи-хи-хи – братишка, а здесь стихи, как птички летают, вовремя надо схватить, а то... Галактион подпрыгивает, будто хочет поймать птичку, или стихи. Илья отложил газету.    Илья. А я очень доволен этой смертью, никогда бы сам не додумался, не рискнул бы, поленился бы, старость свое берет. А теперь смерть собрала все, что я поставил себе целью.    Галактион. Да, да, да, умереть вовремя очень важно, своевременная смерть большое значение имеет, братишка. Ну, пошли, Илико, пошли, поезд отходит, надо спешить. Куда мы все направляемся, Илико, куда?    Илья. Вечно в дороге мы, вечно в пути, вечно домой спешим. В свисте поезда и в клубах пара все исчезает. Квартира Арчила. Арчил улыбается и прикладывается к кресту.    Арчил (шепчет). Вечно в дороге мы. Тишина. Из окна вырисовывается купол университета. У окна стоит    Нино. Она медленно поворачивается, окидывает пустую комнату взглядом. Комната убрана, на кабинетном столе ни одного листа бумаги. В углу висит портрет Арчила. Перед ним горит свеча.    Нино. Батоно Арчил, кажется, ничего не получается. Арчил иронически смеется с фотографии. Нино вспоминает. Арчил сидит за письменным столом и что-то пишет лихорадочно. Из-за болезни выглядит маленьким, прозрачным, беспомощным. Нино через плечо Арчила заглядывает в написанное. Весь лист заполнен.    Нино (радуется). Батоно Арчил, начали сценарий писать? Арчил смущенно смотрит на Нино, что-то отвечает. Нино вглядывается в лист. Весь лист заполнен одним и тем же вопросом.    Арчил (за кадром). Кто мы, откуда мы, куда мы идем? Кто мы, откуда мы, куда мы идем? Кто мы, откуда мы, куда мы идем? Буквы затуманиваются и исчезают в пространстве. Тишина. Нино стоит у окна.    Нино (за кадром). Кто мы, откуда мы, куда мы идем? Кто мы, откуда мы, куда мы идем? Кто мы, откуда мы, куда мы идем? В небе блестят купола.