Из жизни звезд
Миа Фарроу
ЧТО ОБЛЕТАЕТ
(Продолжение. Начало см.№ 1,2,3,4 1999 г.)
Теперь мы вместе уезжали на уик-энды, часто встречались и в Лос-Анджелесе. Фрэнк снимал квартирку на Доэни-драйв, мы оба много работали, по большей части на студии "Фокс", где Фрэнк заканчивал фильм "Экспресс фон Райана". После работы его нередко приглашали друзья, но он старался вернуться домой пораньше. Меня он с собой не брал, что я принимала как должное, хотя, надо сказать, эту тему мы с ним никогда не обсуждали.
По пятницам, после работы на студийной площадке, садился его вертолет, и мы отправлялись в Палм-Спрингз; иногда мы летали туда на его самолете, бывало, что Фрэнк садился за руль своей черной машины, изготовленной для него итальянской фирмой по спецзаказу. Я только раз отважилась самостоятельно поехать в Палм-Спрингз, но заблудилась и восемь часов моталась по дорогам, обливаясь слезами и звоня Фрэнку чуть не с каждой из бензоколонок Южной Калифорнии.
Со временем в Палм-Спрингз был переправлен мой конь, и я стала ездить в пустыню верхом. Я открыла для себя оазис, где когда-то переселенцы на Запад останавливали свои крытые фургоны и поили лошадей. Сальвадор с наслаждением плескался в илистом водоеме, а я навещала старика-индейца, жившего в бревенчатом домике, густо затененном пальмами. Он всегда угощал меня горьким теплым пивом и пел мне замечательные индейские молитвы. Уговорить Фрэнка сесть в седло я так и не смогла, хотя он охотно приходил смотреть, как я выгуливаю Сальвадора на кругу или беру на нем не слишком высокие барьеры. Фрэнк стоял, прислонившись к ограде, и с интересом наблюдал за нами.
Хозяйством в Палм-Спрингз занималась некая Элси, крупная женщина с ухватками добродушной мамаши. Она безраздельно распоряжалась большой, по-ресторанному оборудованной кухней, которая считалась ее суверенной территорией. Вторгаться туда дозволялось одному только Фрэнку, когда он брался готовить свой знаменитый соус к спагетти. В этих случаях я забиралась на высокий табурет и, поедая картофельные чипсы из пакета, слушала его разъяснения кулинарного процесса. Иногда мы заставали Элси в слезах – она плакала из-за своего беспутного мужа.
По утрам, позавтракав, мы усаживались в гостиной или у бассейна и сосредоточенно решали кроссворды. Я старалась освоить это искусство, потому что Фрэнк обожал кроссворды. Он понемногу вводил меня в круг своих интересов. Познакомил меня с симфониями одного из своих любимых композиторов, Ральфа Вогана Уильямса, которые я тоже полюбила; очень старался приохотить меня к гольфу – даже купил мне набор клюшек в белой кожаной сумке, на которой голубыми буквами было вытиснено МИА. Но гольф нагонял на меня тоску, и у меня ничего не получалось. Еще большую тоску нагоняли на меня телепередачи о гольфе, которые Фрэнк мог смотреть до бесконечности.
Как-то раз, возвращаясь домой от Фрэнка к себе, – дело было в Лос-Анджелесе – я заметила машину, неотступно следующую за моей. Уйти от преследователей мне не удалось, я подъехала к ярко освещенной бензоколонке и позвонила Фрэнку. Он схватил пистолет и примчался на бензоколонку. Та машина немедленно исчезла, но Фрэнк решил, что я не должна оставаться беззащитной, и купил мне маленький пистолет с перламутровой рукояткой. Начались уроки стрельбы. Фрэнк расставил жестянки на пустыре за домом и показал мне, как обращаться с оружием. Училась я без особой охоты, и снайпера из меня не вышло. Даже надев очки, я никак не могла попасть в чертову жестянку. В конце концов Фрэнк пришел к заключению, что мне вообще лучше держаться подальше от оружия.
По вечерам мы гуляли по узким тропкам вокруг дома, и Фрэнк рассказывал о своей жизни, о которой я почти ничего не знала. Он вырос в Хобокене, в Нью-Джерси, в одном из самых бандитских мест страны – а может быть, и мира. Женился на подруге детства, женщине, судя по всему, замечательной, она родила ему троих детей, Фрэнк обожал их. Двое из них были старше меня, и я все пыталась представить себе, какие они и что должны обо мне думать.
Второй раз Фрэнк был женат на Аве Гарднер (я даже не заикнулась по поводу романа Авы с моим отцом), и в доме висело множество ее прелестных фотографий. Фрэнк с такой болью говорил об Аве, что я просто испытывала облегчение, когда он переходил на другие темы.
В рассказах о молодости нередко фигурировал Томми – Фрэнк говорил, что учился у него фразировке и владению дыханием.
– А кто этот Томми? – спросила я.
Фрэнк смолк и уставился на меня.
В такие минуты – а их было очень немало – я мучительно страдала от стыда за свое невежество, за то, что в очередной раз попадаю впросак, понятия не имея о людях, наверняка известных всему свету.
Фрэнк терпеливо объяснил, что Томми Дорси был знаменитейшим руководителем джаз-банда и тромбонистом, что его уже нет в живых, но он, молодой Фрэнк Синатра, пел с его оркестром.
– Ах, вот как, – бормотала я, – прости, Фрэнк. Я не знала.
Иногда мы шагали молча, взявшись за руки, и смотрели, как занимают свои места яркие звезды в нежном небе над пустыней. В такие минуты я чувствовала, что у меня в жизни не было человека ближе и дороже его. Бывало и по-другому, когда молчание говорило о его отчужденности, а я от этого терялась, чувствовала, что не могу его понять, ощущала неуверенность и одиночество. Но чаще всего дни наши проходили спокойно, мы открывали для себя друг друга, о нас почти никто не знал, и было это для меня самой счастливой порой нашей совместной жизни.
Конечно, о нас знал Юл. Он часто приезжал в Палм-Спрингз. Фрэнк звал его Китайцем, а Юл звал Фрэнка Чарли. Почему – не знаю, но я тоже научилась звать его Чарли и до сих пор так зову. (Меня Фрэнк звал или Ангелочек, или Ребенок.) Юл относился ко мне по-отечески, я его иногда и звала папашей. Считалось, что я во Фрэнке искала замену отцу, хотя мне так не кажется. Во всяком случае, я этого не осознавала. Зачем – если рядом был Юл, а как бы на расстоянии, но все равно существовал Дали. Может быть, позднее Фрэнк действительно стал относиться ко мне покровительственно, как старший. Но и это я говорю без особой уверенности. Скорее как истый итальянский муж он должен был взять меня под свое крыло и направлять мои поступки.
Единственные, с кем мы виделись, помимо Юла, были Джек Энтреттер, владелец отеля "Сэндз" в Лас-Вегасе, и его подруга, а потом супруга, Коринна Кол.
Вот как описывала Коринна наш "нормальный" уик-энд:
"Мы с тобой сидим в гостиной в купальниках, дверь открыта, несмотря на включенный кондиционер, и учимся играть в триктрак. Фрэнк плавает в бассейне. Джек нежится на "еврейском" солнышке и обзванивает своих биржевиков. Мы замолкаем при каждом телефонном звонке и с замиранием сердца ждем, не прогонят ли нас под благовидным предлогом. Но вот Фрэнк выставляет из воды знаменитое свое лицо и во всю мочь голоса возглашает миру:
– Я люблю тебя!
Слышно было наверняка даже у семнадцатой лунки Тамариск-клуба, и если там кто-то был, то ему довелось стать слушателем уникального вокального номера. Ты с готовностью отрываешься от карт – в игре мы все равно запутались – и нежно отзываешься через стеклянную дверь:
– Я тоже люблю тебя, Чарли.
Все выглядит так нормально и естественно – две пары проводят уик-энд в роскошном доме, наслаждаются жарким солнышком Палм-Спрингз, играют в карты. В ретроспективе те дни вина и роз на длинных стеблях – с бриллиантовыми браслетами в бархатных коробочках и постоянным хождением по яичной скорлупе – по нормальности сравнимы разве что с житьем на третьем кольце Юпитера. Нас с тобой, конечно, привлекали не бриллианты и не яичная скорлупа, но они были неотъемлемой частью того мира (как же ненавидели тебя ювелиры – ты все отсылала обратно!). Чудесное вино, чудесные розы – чудесная влюбленность. Мы понимали, что счастливее нас нет на свете, что нам повезло, как никому. Для меня те времена еще связаны с уроками по выживанию в среде кинозвезд: "Помни о пятой колонне, никому не доверяйся, ничего не говори по телефону, если не хочешь, чтобы тебя услышал весь мир". Я поражалась тому, как мало значила для тебя слава. Ты мне напоминала лебедя, скользящего по гладкой поверхности вод, и я восторгалась твоей судьбой".
Ну конечно же я понимала, что Фрэнк Синатра – кинозвезда и прославленный певец, но меня это не занимало: до нашей с ним встречи я, по-моему, ни слышала ни одной песни Синатры и не видела ни одного его фильма. Мое поколение слушало битлов, дома у нас не держали записей Синатры, потому что родители любили церковные распевы. Я выросла в Беверли-Хиллз. Звезды не были для меня диковиной. Люсиль Болл приезжала к нам в школу за своими детьми, и это было совершенно нормально. Я понятия не имела, что Фрэнк Синатра – живая легенда, что он так много значит для миллионов людей. А что касается скандала, вызванного нашей связью, то думаю, что его не предвидел даже он.
После "Экспресса фон Райана" Фрэнк арендовал особняк на бульваре Сансет. Все время, что мы были вместе, мы виделись только с теми, о ком я уже сказала. Больше нам никто и не был нужен, нам было хорошо вдвоем. В колонках светской хроники о нас иногда писали, как бы между прочим – буквально строчка-другая, но человек, занимавшийся прессой у Фрэнка, и соответствующая служба студии "XX век – Фокс" весьма эффективно противодействовали слухам. Мне-то больше всего хотелось понять, знают ли обо мне дети Фрэнка, особенно дочери, о которых он много говорил.
И вот настал день, когда я после работы приехала, как обычно, к Фрэнку, а он мне спокойно сообщил, что сейчас должна появиться его младшая дочь Тина, которая играет во дворе в теннис с подругой. В ошеломлении я спросила, как мне быть: уехать к себе, спрятаться или как? Фрэнк расхохотался и сказал: садись, я хочу познакомить Тину с тобой. Я сидела как на иголках, пока в комнату не влетела Тина Синатра, сияя улыбкой. Она бросилась мне на шею с криком – наконец-то мы познакомились! – и у меня отлегло от сердца. Я была безмерно благодарна ей за то, что она так легко сняла бремя с моей души. Вскоре после этого я познакомилась и с ее сестрой Нэнси, которая тоже отнеслась ко мне со всей сердечностью. Обе повели себя так, как если бы мы были сестрами.
Раз в год группа влиятельных голливудских жен устраивала благотворительный концерт, на котором выступали сами жены, а их знаменитые мужья, певцы и комедийные актеры, по мере сил им помогали."Всеобщее шоу" пользовалось хорошей репутацией и привлекало к себе звезд Голливуда. И получало очень широкое освещение в прессе. Так что я была в шоке, когда Фрэнк неожиданно объявил, что мы идем на "Всеобщее шоу". Я полагала, что мы и дальше не будем афишировать наши отношения – мы ведь даже в рестораны не ходили вместе, я не была знакома ни с одним приятелем Фрэнка, исключая, конечно, Юла Бриннера и Джека Энтреттера.
– Ты уверен, что так надо? – спросила я.
Фрэнк не сомневался.
Возможно, он считал, что лучше одним махом покончить с секретностью, дать всем желающим фотографировать нас сколько душе угодно, чтобы потом отвязались.
Мы оделись в стиле Дикого Запада, я познакомилась с друзьями Фрэнка Ширли Маклейн и Сэмми Дэвисом, а Дин Мартин предложил тост за меня прямо со сцены:
– Эй, – крикнул он, – у меня тут бутылка виски постарше тебя возрастом!
Все веселились, фотокорреспонденты щелкали камерами, но уйти они не ушли – до самого конца нашей с Фрэнком совместной жизни. Свою роль сыграл и мой телевизионный образ – я играла мечтательную и замкнутую шестнадцатилетнюю девушку. У Фрэнка был свой образ – Фрэнк Синатра, пятидесятилетний гуляка и бабник, кабацкий певец со скандальной репутацией. А рядом с ним невинная, юная дочь Голливуда. Как это надо было понимать?
Я непрестанно раздумывала над этим. Всё совсем не так, они его по-настоящему не знают. Его ранимость, его трогательная нежность никому не видны, сам он раскрывать на людях душу не желает и не может – только когда поет. Вот если бы они увидели его старые фотографии, думала я, вгляделись в лицо тощенького подростка, надевающего на выступления несоразмерно большую бабочку, действительно всмотрелись бы в это лицо, почти женственное в своей красоте, они бы поняли, кого всю жизнь прячет крутой парень Фрэнк Синатра.
– Я уважаю жизнь в любой форме, – говорил Фрэнк в те времена, – я верю в природу, в птиц, море, небо, во все, что вижу. Если все это и есть Бог, значит, я верю в Бога. Но я не верю в личного Бога, у которого клянчат утешения или удачи, бросая кости. Я за все, что помогает дожить до утра – молитва ли, транквилизаторы или бутылка "Джек Дэниэлс".
После "Всеобщего шоу" жизнь наша переменилась. Теперь мы вместе ходили в гости и в рестораны, Фрэнк представлял меня своим приятелям в Лос-Анджелесе, Лас-Вегасе и Нью-Йорке. Я узнала, что Фрэнк способен за вечер прикончить бутылку "Джек Дэниэлс", что он буквально начинен хохмами и анекдотами. Я и вообразить не могла, что жизнь человека может до такой степени быть заполнена друзьями, приятелями и прилипалами, что в доме может постоянно толочься народ и так трудно улучить часок побыть наедине. До сих пор я думала, что Фрэнк всегда ложится в одиннадцать.
Жизнь Фрэнка шла в трех четко разграниченных мирах. Первый – и самый главный для меня – это наш с ним мир наедине. Благодаря ему можно было вынести и другие миры – даже не понимая их. Я очень скоро начала тосковать по уединенности наших первых тайных месяцев.
Вторым был светский мир Беверли-Хиллз и Манхэттена. В Нью-Йорке были Пэли и Серфы, Гиннесы и Гейбелзы, Хэйуордзы и Хорнблоузы, а также Клодетт Кольбер. В Беверли-Хиллз – Розалинд Рассел и Фредди Бриссон, Дейчи и Уайлдеры, Стюарты и Бенни, Мэи, Леонард Гирш, Дугласы, Рут Гордон и Гэрсон Кенин. Особое место занимали Эди и Билл Гетцы.
Эди Гетц, дочь Луиса Б. Мейера, была амбициозной хозяйкой светского салона, вполне заслужившей свой титул королевы высшего света. О собрании живописи в ее доме слагались легенды – Ренуар, Гоген, Пикассо, Сезанн, Боннар, Дега. Позднее, когда собрание продавалось с аукциона, оно принесло больше восьмидесяти миллионов долларов. По пятницам к Гетцам устремлялись ярчайшие звезды сезона. После обеда, приготовленного специально выписанным поваром-французом – Пикассо, вставали, опускался экран, и начинался показ нового фильма – за несколько недель до премьеры. Среди гостей неизменно оказывались друзья моих родителей, знавшие меня с детства, что было, с одной стороны, странновато, но с другой – приятно. А когда Фрэнк приглашал гостей к нам в Палм-Спрингз и некоторые приезжали со своими детьми, то среди детей находились мои однокашники по школе, как правило, окончившие ее раньше меня. Но все равно их рассаживали за "детским" столом, а я сидела со взрослыми.
Помимо четы Кенин, был только один человек, с которым я свободно общалась, – сценарист Леонард Гирш. Мы с ним каждый день болтали по телефону в отсутствие Фрэнка и при полном одобрении Фрэнка часто обедали в ресторанах.
Высший свет боготворил Фрэнка, а Фрэнк в этом обществе вел себя с безупречной корректностью. Общество не знало Фрэнка, обитателя ночного мира Лас-Вегаса или Майами, или иного Нью-Йорка, мира пьянок до утра, чисто мужских разговоров и "девочек". Стоило Фрэнку появиться в Лас-Вегасе или Майами, как сразу же, будто из-под земли, выныривала пестрая компания мужчин и женщин. Я понятия не имела, откуда они брались и кто из них кем был. Я только знала, что они составляют часть третьего мира, в котором проходит жизнь Фрэнка.
В первый же вечер нашей первой совместной поездки в Лас-Вегас, когда я встала из-за стола, чтобы отлучиться в туалет, Фрэнк протянул мне пять долларов:
– Деньги возьми, Ребенок, – сказал он.
Я не поняла, зачем мне дают деньги, – может быть, он хочет, чтобы я что-то купила, – и весь стол так и покатился со смеху.
– Прислуге в дамской комнате дашь на чай, – объяснил Фрэнк.
Обычная ночь в Лас-Вегасе означала, что компания будет пить, играть и шататься по барам до самого рассвета. Развлекались по-всякому: однажды Фрэнк предложил официанту сто долларов, если тот уронит поднос со стаканами. Официант только глаза выпучил, с явным ужасом прикидывая возможные последствия шутки. Поднос ронять он так и не стал, а деньги Фрэнк ему все равно сунул. Женщины, которые не возражали против того, чтобы их звали "девочками", сидели за столом, прямо держа спины и скрестив ноги, с выжидательными улыбочками на тщательно накрашенных лицах. "Девочки" пили белое вино, курили, ловили мужские взгляды и смеялись каждой шутке. Должно было пройти немало времени, прежде чем они решались затеять разговор между собой. Не мешая беседе мужчин, они тихонько говорили о своих кошках, о том, кто где покупает тряпки, но при этом – на всякий случай – старались не терять нить главного, мужского, общения. Час шел за часом, на женщин никто не обращал внимания, они поникали на стульях, переставали прислушиваться, переставали смеяться. Я часто просто засыпала за столом, уронив голову на руки.
Когда Фрэнку предстояла запись или концерт, он на несколько недель бросал курить и пить. Теперь по приезде в Лас-Вегас или Майами Фрэнк первым делом вывешивал смокинг в ванной, чтобы он отвиселся, потом усаживался в халате за кроссворды, стараясь поменьше говорить – берег голос. Перед выступлением он распевался, тщательно одевался и спускался вниз. За мной приходили его друг Джилли или охранники, меня отводили в зал к моему креслу.
Скоро я наизусть знала каждое слово каждой его песни, даже дышать научилась в такт его дыханию. Я жила его чувствами, ощущая, как они поднимаются в нем и изливаются в затемненный зал. Они были и моими тоже. Часто Фрэнк смотрел на меня, когда пел о любви, и я передать не могу, что делалось со мной от того, как он выделял меня в переполненном зале, где каждой женщине казалось, будто он поет для нее. Иногда я сосредоточивалась на его руках или губах…
– Мне кажется, каждый слушатель потому так близко к сердцу принимает мои песни, что я сам в них всю душу вкладываю. Это не прием – просто я не могу иначе. Вот пою я об утраченной любви, и у меня все внутри болит. Это я свою любовь потерял и плачу от одиночества, обиды, боли… А поскольку я стопроцентный псих с маниакально-депрессивным психозом и живу в вечных эмоциональных противоречиях, то мне ничего не стоит впадать то в тоску, то в эйфорию, – говорил Фрэнк.
Недели строгой дисциплины заканчивались после премьеры, Фрэнк опять курил и пил. В Лас-Вегасе он ложился спать часов в пять утра и спал чуть не до вечера. Я днем не засыпаю, поэтому, надев парик, я шла в лобби отеля поглазеть на людей. Потом приехали Нэнси с Тиной, и наш номер стал похож на школьную спальню: мы сидели в пижамах, болтали и ели. Ближе к вечеру мы одевались, меняясь нарядами и косметикой, и отправлялись на концерт.
Время от времени в Лас-Вегасе появлялась Лайза Миннелли, с которой мы когда-то ходили в детский сад. Лайза выступала в соседнем отеле. Ее звезда стремительно восходила – это было волнующее время для нас обеих. Еще до "Пейтон Плейс", когда мы обе жили в Нью-Йорке, мы почти одновременно получили свои первые роли – Лайзу взяли тогда в мюзикл под названием "С правой ноги". Потом я уехала в Лос-Анджелес, и Лайза, приезжая туда, всегда останавливалась в моей квартире. Помню, как я собственноручно остригла ей волосы. И вот теперь мы оказались вместе в Лас-Вегасе. Я ходила на ее концерты, после чего мы обе присоединялись к Фрэнку. Вернее, к его компании, потому что в Лас-Вегасе Фрэнк один не бывал никогда, и мы с Лайзой пристраивались к дальнему концу длинного стола.
Я заметила, что где бы Фрэнк ни появлялся, он в любом окружении оказывался в центре всобщего внимания. Но никому никогда не удавалось быть с ним по-настоящему накоротке – кто бы это ни был и как бы обворожительно ни вел себя Фрэнк. Было в нем нечто, вызывавшее у окружающих неловкость. Живя в мире лицедеев, он был абсолютно свободен от фальши и притворства. По-детски возмущался всем, что воспринимал как несправедливость, и не знал, что такое компромисс. Жестко судил других и самого себя.
окончание
|
