ДВА СНА Т.ЯКУШЕВОЙ ПРО ОЖИВАНИЕ
Снится мне, что Ю.М. умер. И все знают про это и идут в аулу, где
за большими белыми дверями будут похороны. Двери открываются, и
выходит Ю.М. в коричневом парчевом платье. Платье такое с пышным
рукавом, узким манжетом, по талии облегающее и с очень широкой
юбкой. А я думаю: "Как же это сам Ю.М. руководит своими похоронами?"
Но никто не удивляется, и все продолжается как надо. И все полукругом
подходят к гробу, в котором уже лежит Ю.М. как он действительно
умерший лежал. И я смотрю на него и думаю: "Сейчас." А Ю.М. открывает
сначала один глаз. А глаз такой смеющийся, мол вот вам и подарочек. И
мне жутко, как от настоящей смерти. Я смотрю на его руки, сложенные на
животе, а он медленно так их расправляет и потягивает. Потом садится в
гробу. Тут сзади начинают все бегать, Л.Н. большими такими шагами в
сапогах и в платье до колен, отдает распоряжения, что теперь кому
делать. И мне становится привычно так, что мол так и должно быть,
наконец-то все стало как было, только думаю с ужасом: "Как же он
теперь домой пойдет, ведь там печка не топлена."
Сниться мне, что мы живем с Пермяками в одной большой
квартире: наша дверь направо, их налево. А в коридоре потолки
огромные и раковина, где гора посуды. И я стою в зеленовато-голубом
платье летнем и мою посуду, время от времени посыпая себе руки золой.
И в голове у меня проходит мысль, что Золушка.
А у Пермяков в это время светский прием -- Пятигорского
принимают. Я тут думаю: "Вот возьму и пойду без приглашения и в этом
платье". Вытираю руки и иду. А квартира их, как концертный зал, и я
зажожу сверху и слышу Пермяков говорит: "Ну, Александр Моисеевич,
расскажите еще что-нибудь." А Пятигорский что-то бормочет невнятное,
но понятно, что ему очень не хочется. И он смотрит на меня и говорит
громко: "Ничего, красивая." А я понимаю, что теперь он -- на меня
настроился. Тут на сцену выбегает Маша Сталбо с гитарой и начинает
петь песню на слова Берштейна -- это как концерт самодеятельности.
Потом как-то нет никого, а мы с Пятигорским за шторкой на
балконе, и от него стастью веет , и он глазом так и блестит. А я говорю:
"Меня Юрий Михайлович предупреждал, что Вас надо подальше
держаться, что Вы хоть и косой, но перед Вами ни одна женщина не
устоит". Тут Кузовкин входит худой-худой, в два раза худее, чем на
самом деле, и половина головы у него выбрита, и шрам свежий,
глубокий, но не кровящий, вдоль всей щеки. Я: "Что случилось?"
Кузовкин: "Да в метро такая давка была! Кто-то куском косы полоснул".
И тут мы втроем с Пятигорским идем по метро. Ясно так, чисто,
народу мало, посреди зала колодец без крыши. Пятигорский вдруг прыг в
колодец. Я думаю: "Это он покрасоваться захотел!" А он плавает туда-
сюда, и глаз такой веселый, так и блестит. И вдруг пошел ко дну. Я кричу:
"Дима! Он утонул!" А Кузовкин говорит: "Да нет! Сейчас вынернет." А
рядом стоят военные такие все в оружии, в ремнях. Я к ним, говорю:
"Спасите!" Один прыгает и достает свернутую в трубочку большую
бумагу. Разворачиваем --план-схема Пятигорсккого со всеми
анатомическими подробностями. Я беру бритву и разрезаю линию рта,
чтобы можно было делать искусственное дыхание. Один солдат
массирует нарисованное на бумаге сердце. И вдруг на карте
Пятигорского все становится цветным, и ярко-красная кровь начинает
бегать по толстым сосудам.
Last revised on 10-05-1995 at 01:25:12 by
Хмель Лезгиныч
|
