Личное

– Я закончил МФТИ, потом аспирантура, ее начало пришлось на начало всех бизнесов России, поэтому в аспирантуре я год отучился и пошел в бизнес.

– Какой это год?

– В 1984-м я поступил в институт, в 1990 закончил, в 1992-м году пошел в бизнес. Почти сразу начал заниматься банковским делом, стал директором Московского филиала "Тверьуниверсалбанка", потом вице-президентом "Тверьуниверсалбанка", этому банку я отдал почти 5 лет жизни, ну а что было с "Тверьуниверсалбанка" потом известно хорошо, было некое падение, хотя сейчас ему лицензии и вернули.

– Ваша версия того, что случилось с «Тубом»?

– Как у всех: здания строили, кредиты раздавали. Постепенно ситуация ухудшалась, потом все перестали давать деньги...Посчитаешь активы, вроде бы всего достаточно, а с точки зрения текущей ликвидности – не хватает. Тем более, если проблема ликвидности приходится на время кризиса, как это было перед президентскими выборами, или как сейчас с «Токобанком». В этот момент ее как раз и не хватает, а там чуть-чуть надо. Про «Токобанк» говорили, что Центробанку надо дать им сто миллионов инвестиционного кредита, сейчас придумали схему через Банк Москвы или через банк-санатор и, вроде, все будет. А раньше такого механизма не было или ЦБ его не рассматривал. Помнится, ходили мы в ЦБ, напрямую просили, но механизма у ЦБ не было. Ну вот такой комплекс всех вещей... Хотя сейчас банку вернули лицензию и в основном он рассчитался с кредиторами. Достаточно редкий случай в российской истории, когда все вроде бы рушится, а потом возвращают лицензии. Ситуация достаточно стандартная для российских банков, ну, может быть, для большинства, но работая после «Туба», банка, входившего в десятку крупнейших банков России, я осознаю, что жизнь крупнейших российских банков, отличается от жизни мелких и средних банков. Заботы совсем другие, задачи совсем другие.

– Простой обывательский вопрос. 1992-й год, молодой физик, 26 лет, пишет кандидатскую диссертацию и не имеет никакого отношения к банковскому делу. Он бросает свою диссертацию и занимает достаточно высокую должность руководителя Московского представительства, как это произошло?

– Ну, к этому можно добавить активную, скажем, жизненную позицию, я всегда был секретарем комитета комсомола института, командиром стройотряда, все, наверное, были в стройотряде и понимают что это такое, да? Всякие летние бизнесы, молодая жена, второй ребенок, общага. Мы в институте одном учились. То есть, никаких денег нет, перспектив нет. То, что люди тогда уходили в бизнес, абсолютно понятно.

– То есть, вы могли пойти как в банковский бизнес, так и в любой другой?

– Да, это достаточно случайно. Потому что у меня никаких связей не было нигде и команд, с которыми я был бы связан, не было. И вот, предлагают работать с каким-то региональным банком, чтобы открыть в Москве филиалы, ну в тот момент это можно было сделать. По сути был создан такой минибанк.

- То есть, вы создавали этот московский филиал?

– Да.

– Но получается, что вы пришли на руководящую должность в банке еще ничего не зная в банковском деле, и только затем стали учиться?

– В общем, да. Я ощущаю, конечно недостаток классического образования, экономического. Но практика, когда ты создаешь банк с нуля, когда ты строишь его бухгалтерию, строишь его балансы, и, когда ты все своим и руками выстроил, это гораздо сильнее. И когда проходит пять лет, сопряженных со взлетами и падениями, то такой опыт неоценим. Сегодня есть масса ребят с головой, молодых, которые приходят после университетов. Это та поросль, которая на волне перемен в экономике поступала на экономический факультет МГУ, заканчивала финансово-экономические институты уже на Западе, – это прекрасные ребята, но им не хватает еще опыта проб, ошибок, создания своими руками каких-то систем. В общем-то сегодня все те люди, которые создавали системообразующие вещи, они и являются руководителями тех или иных крупных структур. Взять любого: Смоленский, Потанин, Ходарковский, Гусинский – все они без экономического образования. Ну вот Потанин с экономическим. На самом-то деле тогда, в 1992-й году, любому энергичному человеку было не трудно стать, скажем, банкиром. Потому что не с кем было конкурировать. Была госбанковская среда, которая в современных коммерческих банковских службах вообще ничего не понимала, мыслила старыми категориями. Это сегодня нужна очень серьезная практика, очень серьезная теоретическая подготовка для того, чтобы конкурировать на рынке, а в 1992-м году было не так.

– Логика ваших тогдашних работодателей? Давайте доверим ответственное дело парню-физику – а почему не взять опытных 50-летнего дядю или тетю из банка?

– У тех людей уже было достаточно опыта, у них достаточно было 50-летних бабушек, дедушек, которые что-то там непонятное делали. В тот момент уже искали других людей.

– А после «Туба»?

– Потом – МФК, где я был последовательно начальником управления долговых обязательств, зампредом, сейчас – первый зампред банка, только что было собрание акционеров банка и его переименовали, сейчас он называется Инвестиционный банк «МФК Ренессанс». Я являюсь первым заместителем Председателя правления. У нас – инвестиционная Группа. В МФК сегодня сосредоточены три основные бизнеса. Это продукты казначейства, продукты долговых обязательств, то есть продукты ценных бумаг и коммерческо-банковская продукция. То есть, это отчасти коммерческий банк, отчасти ряд продуктов инвестиционного банка. Есть распределение бизнеса между структурными подразделениями и банками, компаниями: страховой компанией, инвестиционной, есть уровень групп, менеджеры- директора, директора и прочее. Есть Управляющий комитет из всех подразделений, по сути это управление группой. Это наиболее оптимальная структура поведения на рынке. Потому что неэффективно работать только через банк, неэффективно работать только через инвестиционные банк, неэффективно работать просто в страховом бизнесе: если посмотреть на крупнейшие западные банки, то видно, что они продают свои услуги пакетами. Это и страховой продукт, это и управление, какие-нибудь брокерские счета, управления счетами в ценных бумагах. И все остальные продукты коммерческого банковского блока. Мне в жизни повезло, потому, что я, когда пришел в бизнес, сразу занялся банковским делом и сегодня занимаюсь созданием и развитием крупнейшего и лидирующего инвестиционного банка России. Потому что России действительно не хватает сегодня инвестиционного банка, не просто по названию – многие банки себя называли инвестиционными.

Банк

– Дело в сути мышления банка, в том как он ведет себя на рынке. И, может быть, нам только сейчас удается сформировать такую структуру, которая может именовать себя инвестиционным банком. То есть, банком, обладающими спектром финансовых продуктов, и главное, создающим инфраструктуру, которая позволяет и привлекать инвестиции и размещать их. Как это не смешно, мы не видим сегодня конкуренции. Сочетание всех наших возможностей обеспечивает нам положение, которого сегодня нет ни у одного российского банка. Сочетание отличных связей с западными банками, с западными финансовыми институтами, структурами, которые хотят вкладываться в Россию, дает нам огромные возможности. Мы обладаем большим инструментарием для работы и это дает нам возможность продавать западным клиентам внутри России, у нас большой спектр клиентов, чего также нет у многих российских банков. Мы достаточно молодой банк – притом, что входим в десятку крупнейших банков, а как инвестиционный банк мы просто первые. Мы не загромождены структурами и бюрократией, так что если нам надо, то мы решаем любые вопросы достаточно быстро. Сегодня любой крупный российский банк, это все-таки уже монстры, закостеневающие, для которых пробить какой-то новый бизнес практически невозможно. Ну вот: давайте развивать бизнес с ценными бумагами. Так, организовать отдел в пятом управлении четвертого подразделения. Организовать, нанять туда людей, а у этих людей нет ни ответственности, ни возможности и они бьются, тыкаются...

– А как вы?

– Если есть бизнес, то надо организовывать этот бизнес: он начинает развиваться, мы утверждаем бюджет, мы следим за его развитием, даем ему финансирование, если это надо, и он развивается. Такого подхода нет в любом крупном российском банке. Может быть, одно из отличий инвестиционного банка состоит в том, что он относится к своему бизнесу не как к некоему Дому быта. У нас любой российский ... Дом быта обслуживает клиента, вот он туда ходит, кладет-получает, приходит-уходит и никто не понимает, зачем все это надо – зачем обслуживать клиента? Ни банк не понимает, ни клиент. Задача инвестиционного банка проста. Он продает сделки, он делает сделки на рынке – это главное. Я должен придумать такой продукт, который можно продать клиенту, у этого продукта должна быть цена покупки и цена продажи. И клиент приходит не только обслужиться, он приходит посмотреть, когда он может купить вот это, это и это. Ему не нравится – он не покупает. Нравится – покупает. А менеджементу понятно, что именно надо развивать. Мы развиваем то, что покупают. И не делаем того, что не покупают.

– А что сейчас еще покупают западные инвесторы, учитывая кризис?

– Ну до сих пор продается все: акции, облигации, кредиты, паевые фонды. «Связьинвест» вспомините. Ясно, что на привлечении этих средств мы зарабатываем. Где комиссия, где на купле-продаже. Но мы видим: вчера инвесторы пришли, сегодня – собираются уходить. Значит, опираться надо на внутренние рынки. Потому что внутренние инвесторы уже никуда не денутся, не уйдут, просто потому, что они внутренние. Им некуда уходить, они в России.

– В принципе они тоже могут уйти...

– Вы назовите Российский банк, который вложил бы все в заграницу. На самом деле нет этих вложений. Все российские банки держат максимум средств во внутреннем долге самой же России, за границей – никто не держит, разве что в каких-то западных бумагах, акциях американских компаниях, ну не знаю, по крайней мере у нас нет их избытка. Я не говорю о частных инвестициях – отток частного капитала существует: частного, криминального или даже не криминального, просто кто-то там кладет деньги на хранение, потому что не доверяет Российским банкам. Я говорю о крупных финансовых игроках, таких как банки, крупные и средние российские компании. Да, в общем и частные инвесторы держат деньги в Сбербанке и прочих крупных российских банках. Поэтому, одна из основных наших задач это – создание сети продаж банковских продуктов в России. Я не буду сейчас вдаваться в подробности, может быть это наше know how, но мы считаем, что наши разработки в этой области и знание того, как нужно создавать сегодня сеть продаж в России, это ключ к дальнейшему успеху и росту банка. Если у нас будут продукты, сеть продаж на Западе, сеть продаж в России, то конкурентов в России не будет. Сеть продаж на Западе у нас есть, продукты – тоже. Осталось создать не так много.

– В интервью «Труду» вы говорили об отсутствии в стране инвестиционных структур. Какого рода?

– У нас есть частный бизнес, они что могут? Положить деньги в сбербанк, а на самом деле какая сейчас ставка в Сбербанке... Ну может быть 40, вчера была 80. Инфраструктура рынка, позволяющая частным инвесторам вкладываться в наиболее адекватные для них инструменты, она у нас не отработана. А если бы она существовала, то сглаживались бы все пики и не было бы так, что вчера доходность ГКО 40%, а завтра – 120%. Инструменты есть – можно вкладываться в акции, можно вкладываться в облигации, в корпоративные какие-то долговые обязательства, в облигации субъектов Федерации. Эта инфраструктура есть и есть инвестиционные группы, которые позволяют это сделать. Это и паевые фонды, общие фонды банковского правления, брокерские счета, это просто договора на покупку акций, облигаций и так далее. Но вопрос такой: у тебя есть бумаги, какие-то акции ты купил, облигации, но вот сейчас все сейчас страдают – у них акции и они ничего не могут сделать.
Но у нас же нет механизмов ... например, почему нельзя кредитоваться под облигации? Что, нет желающих дать кредит? Да есть эти деньги. Нет просто инфраструктуры, которая бы обеспечивала сведение этого спроса и предложений. А такой структурой может быть только вот такая инвестиционная группа. Я говорил о молодых ребятах, которые получили образование и четко понимают профессию, они нужны именно для образования таких структур. Любой инвестор сегодня хочет профессионализма, все уже нахлебались этими депозитами в банках, которые рушатся, каких-то там МММ, акций, которые им кто-то советовал вчера купить, а сегодня они все обвалились на 50%. Все это требует профессионализма: и юридического построения структуры и профессионализма принятия решений.

– А все-таки как вы научились... Вы какие-то курсы проходили или читали книжки?

- Немного учился на Западе, немного на курсах. Но больше практика, конечно. К умению приходишь просто с пониманием, что уже многое пройдено, вот это попробовал, вот это испробовано, вот это испробовано, так уже нельзя, вот этого сделать уже невозможно. Скажем, я уверен, что нельзя бегать за клиентами и просить их открыть у тебя расчетные счета, а этим занимались все пять лет назад, все только и бегали «откройте у нас счет».

– А почему не надо за ними бегать?

– А это бессмысленно. Что такое расчетные счета, это же деньги только под «овернайт». Если ты профессионально строишь рынок, то должен понимать, что деньги сегодня у клиентов есть, а завтра их не будет. На этом бизнес не построишь. При этом сегодня рынок расчетных счетов клиентов уже распределен. Надо его отхватывать у других банков, а эта возня не стоит тех средств, которые на нее потратишь. Кроме того, сегодня это не самый интересный кусок на рынке. Нужно искать какие-то новые ниши. Скажем, для себя мы определили, что одна из наших приоритетнейших задач – среднерастущий клиент.
Сегодня есть определенный расклад на рынке, у нас есть крупнейшие монополисты: нефтяные компании, металлургические компании, была погоня за акциями, перераспределена собственность. Но через лет пять-десять российский рынок будет не узнать. На нем будут доминировать совсем другие компании, с другими именами и другими возможностями. Потому что очень быстро идет рост капитала одних компаний, падение капитала в других. Это зависит от менеджмента, его уровня, профессионализма принятия решений. И скажем, вот мы для себя приняли решение ориентироваться на такие средне-быстрорастущие компании с профессиональным менеджментом, у которых есть четкое понимание того, что они делают.
Потому что за ними будущее, завтра они будут лицом России и скажем, объем денег, который сейчас вращается в «Вымпелкоме», – миллиард долларов. У них капитализация такая же, как, скажем, у тюменской нефтяной компании. Причем, в отличие от Тюмени, у которой весь баланс состоит из того, что им должны и что должны они, там – чистые деньги.
Я уже не говорю о том, что будет, когда начнется экономический бум – не бум даже, а просто рост в России. Посмотрите, кто лидеры мировых рейтингов компаний по капиталам, по капитализации. «Микросфот» или «Проктор & Гэмбл» – фармацевтическая компания, а один из лидеров по капитализации. У нас до такого еще не дошло, но если начнется рост, то, безусловно, такие отрасли как фармацевтия, машиностроение, точная механика – они будут определять рост. Не сейчас, конечно, но никуда нам от этого не деться, вариантов нет. Рано или поздно, это зависит от разума руководителей, от разумности принятия решения, но – произойдет. То, что у страны огромный потенциал, безусловно.

– В какой момент вы почувствовали себя вполне компетентным банкиром?

– Отвечу банально: до сих пор не почувствовал. После того, как проработал два с лишним года в МФК, я совсем другой человек, а то, что было до этого, считаю вообще нулевой базой. Пройдет еще года два – все снова будет по другому. Новый рынок очень быстро развивается, Россию десятилетней давности не сравнить с нынешней. На рынке меняется все и говорить о том, что ты образован, это абсолютная беспечность . Вот случится завтра, не дай Бог, девальвация – это будет такая наука, что... никто из нас не проходил через девальвацию.

– А «Черный вторник»?

– Тогда был скачок и возврат курса, во первых. А, во вторых, сейчас уровень межбанковских отношений уже не тот, другой уровень западных инвестиций, рублевых инвестиций России. Уровни зависимости России от Запада и, соответственно, Запада от России тоже другие, так что как будут решаться все эти проблемы – абсолютно непонятно. И науку эту всем, если что, придется пройти. Если будут девальвация, то через год мы будет совсем другими людьми.

– Найдутся люди, которые будут иметь от этого выгоду?

– Безусловно, любые кризисные ситуации обеспечивают кому-то прибыль. Но кризис никогда суммарной прибыли экономике не дает. Кто-то выигрывает, кто-то проигрывает, а в сумме – проигрыш.

Кризис

– Уровень финансовых отношений в России выстроился на достаточно серьезном уровне. На самом деле прошел огромный скачок реформ, скажем, в финансовых сферах и западных инвестициях, созданы рынки ценных бумаг, рынки межбанковских отношений. И при этом – все это абсолютно не соответствует состоянию валютно-финансовых рынков России, товаро-денежных отношений – когда половина денег в черном нале, половина оборота – в зачетах в бартерах, когда деньги перестали быть в экономике деньгами. Что такое деньги? Мера стоимости, средство размена, средство расчета. Но деньги сегодня не являются средством расчета, потому что преобладает бартер. А бартер не является мерой стоимости, потому что есть бартерная цена и денежная цена.
И есть, скажем, глобальные структурные недостатки в экономике. Если взглянуть на то, что было год назад, вспомнить лето, осень прошлого года – до Юго-восточного кризиса, который как бы вот таким явился толчком – то казалось, что мы на пороге того, что минимизация инфляции, падение уровня ставок, инвестиционный вал сумеют структурно перестроить экономику. Вот еще чуть-чуть и деньги станут настолько дешевыми, что пойдут кредиты, вытеснят бартер, все начнут платить нормально налоги, потому что это будет выгоднее, чем их прятать, и все пойдет нормально. И я до сих пор верю, что Россия была на грани такого перехода.
Но... Юго-Восточная Азия, обрушившиеся рынки, общее недоверие к российскому рынку, вывод денег нерезидентов, ухудшение отношений внутри страны. И эта зыбкая ситуация в высветила все структурные недостатки в российской экономике. Мы говорим, у нас плохая собираемость налогов, но она такова вовсе не от того, что кто-то не хочет платить. Она такова потому, что половина экономики в бартере и черном нале.
Но все меняется, люди учатся и мы постепенно придем к каким-то решениям. Хотя, безусловно, ситуация на рынке и в стране сложная. Ясно, что ситуация в Москве отличается от регионов, в Москве масса денег, а в регионах их не хватает. В отличие от остальных, у Лужкова все платят деньгами живыми. Почему? Потому что у Лужкова нет крупных предприятий, у которого и долги в оборотах, ведь торговля, банки, тут все платят налоги живыми деньгами. И отсюда есть возможность строить дороги, храмы. Развивать все, что угодно. И гораздо сложнее ситуация в регионе, когда все в зачетах, в бартере. Денег нет, зарплата чайниками.

– Можно ли подробнее об этой ситуации и путях выхода из нее?

– Это огромный клубок вопросов, может быть отдельная тема для разговора. Просто можно сказать, что сложилась острейшая ситуация на финансовом рынке осложняемая недостатками еще структурного образования товарно-денежных отношений в России. Потому что платили бы все налоги, платили бы все друг другу деньгами, проблем бы не было. Ну что такое пара займов, перезаняли бы и так далее. Но когда все ухудшается и все начинают уходить в кэш, то в результате финансисты начинают жить уже не реальной жизнью финансовых потоков, оценки товаро-денежных отношений, а только и следят за тем, кто где чихнул и кто что сказал. Безусловно, во всем мире слухи и разговоры влияют на состояние рынка, но там все это подкреплено общими реальными цифрами темпа роста экономики, роста капитализации, роста тех или иных компаний, причем – реального капитала.

– Но рынок же никогда не обходится без спекуляций...

– На самом деле есть такая философская неопределенность: что же такое инвестиционный процесс вообще в мире, и что есть инвестиционные потоки: отражения реальной потребности в деньгах или игра в казино, горячие деньги на международных валютных рынках? По этому поводу много споров, но если мы говорим о развитых западных экономиках, то влияние слухов все-таки подпирается реальными цифрами роста экономики и реальными цифрами капитализации, объемами денежных средств. Когда президенты или глава правительства знает, что у него столько то налогов, а потом он проплачивает такую то программу по здравоохранению. Когда же у нас говорится о каком-то бюджете, о какой-то цифре, то это все настолько мифически и абсолютно понятно, что эти деньги или не выдадут или их не получат. А потом говорят «давайте их соберем», а потом говорят «а с кого мы будем собирать?» Так с «Газпрома» или с населения? Нет, с населения не получилось, пусть тогда «Газпром» дает. И вот эта неопределенность в действиях правительства – ну, можно сказать, что он объективно, понятно, что трудно – но она и способствует тому, что любой слух, а тем более – реальное падение Юго-восточной Азии –колоссально бьет по рынку.

– Что же, движения пока нет?

– Нет, почему? Оно есть, нет легких и быстрых решений. Мы все пройдем через путь цивилизованного выстраивания профессионального подхода к любому делу. Постепенно из правительства будут уходить непрофессионалы. Непрофессиональное решения будут заменяться профессиональными. И мы когда-нибудь придем к ситуации, когда у нас на рынке будет профессиональные банки, профессиональные компании, профессиональное правительство, выборная система будет позволять выбирать профессиональный уровень государственной власти и все будет нормально. Просто быстрый переход от тоталитарного социализма к демократическим реформам привел к тому, что на рынок пришла масса непрофессионалов – в области экономики, в области государственной власти, в области государственного управления, судебных властей, всех органов власти. Людям же надо пройти эту практику, они ее уже по сути прошли – десять лет реформ. Сейчас мы проезжали по регионам, с западными инвесторами, встречали губернаторов, зам губернаторов, видели прекрасных ребят, которые работают в администрации, они профессиональны.
Кириенко, кстати, пример этого. Не будем оценивать, хороший он или плохой премьер, но то, что человек способен инициировать профессиональные решения. Не будем говорить, что это даст интегрально, но ясно, что человек понимает адекватно ситуацию, прошел эту школу, будучи и банкиром, и поработав на нефтяной компании, поработав с бюджетом. Понимает все проблемы налоговых вопросов. Сейчас у нас на рынке появляется достаточно профессионалов, людей, которые могут выстраивать бизнес на всех уровнях. На уровне местной власти, города, области, министерства, федеральной власти, нефтяных компаний, пиара, чего угодно, постепенно прошедшие школу этих взлетов, падений. У нас растет профессиональный менеджмент. И все будут постепенно принимать правильные решения, что приведет к правильным интегральным решениям для страны в целом. То есть, если меня спрашивают, а в чем уверенность, вот именно в этом уверенность.

– Прежде чем будет хорошо, не будет ли совсем плохо?

– Знаете, вот сидишь за компьютером, смотришь «Рейтер» – акции падают, все плохо, но выходишь на улицу, а там люди идут, улыбаются. Чем это объяснить? Тем, наверное, что мы зациклены на кризисе. С утра едешь на работу, по Кутузовскому, люди едут, чем-то они занимаются, машины мотаются, все живет-работает и это кризис? Да не кризис это, а состояние души. Кризис-то у нас есть, безусловно. Но рано или поздно интегральными, правильными решениями общество найдет решение.

– Есть, видимо, и тот кризис в принципе, который существует, который состояние души, но бывает кризис самый настоящий. Когда нет света, тепла, куска хлеба и прочее?

– Такого почти не будет. Россия, в общем, самодостаточна, в ней достаточно угля, металла, нефти, поэтов, музыкантов, девушек красивых . Нам ничего не надо, я в этом уверен.

– Уральск за счет красивых девушек прокормится?

– Как-то сурово. Я считаю, что красивые девушки – хороший стимул для работы. Жена и дети, их кормить надо. Иди на работу.

– Ваше отношение к стабилизационной программе правительства?

– Как сказал президент – вот, каждая из мер, она правильная, если выбирать, что нужно сделать. Так и есть. Может быть, надо добавить еще пару пунктов, ну пять пунктов. Чего не хватает, так это вожака и стабильности. Дело не в Кириенко... в политической стабильности. И тут вопрос к президенту: лично, откровенно и безусловно все понимают, что все это недолговечно, что все это рано или поздно закончится. То, что никакой веры в завтрашний день нет и эти люди могут не довести начатое дело до конца, низводит всю программу. Если было бы понимание того, что есть хозяин, что есть ответственность, что будет четкое выполнение планов, то все было бы прекрасно. Основная проблема в том, будет ли все это реализовано. Будет ли вообще завтра кто-то это делать.
Политическая стабильность – одна из самых первостепенных задач. Сегодня инвесторы принимают решения. Раньше думали как: Юго-восточный кризис начался, январь-февраль, спад на рынке. Значит, сейчас пойдет рост, до президентских выборов еще успеем вырасти. А сейчас все, больше ничего не вырастет, сколько до президентских выборов осталось? Куда тут расти, когда потом опять упадет? Значит, вот они два-три года... В инвестиционной предрасположенности, инвестиционном настроении политическая стабильность очень важна.

Агрооблигации

– Я, наверное, действительно стоял у истоков достаточно многих рынков. Но это больше связано с тем, что мы рано начали. В 1992 году по сути все, что создавалось, создавалось в России впервые. Система банковских корсчетов, в «Тубе» было полторы тысячи банков-корреспондентов, очень развитая корсеть, но сейчас она никому не нужна. Тогда ведь ЦБ не мог толком вести расчеты, они по десять дней через Россию шли, ну а сейчас – «день в день». Вексельное направление, раньше его не было, мы нашли схемы, ввели вексельный кредит, которым сегодня пользуется вся страна, Минфин и так далее, запустили вексельный оборот. Если говорить о сегодняшних рынках, тот рынок Агрооблигаций... мы стояли у истоков такого развивающегося рынка субъектов Федерации, когда один проект позволил очень большому количеству регионов перенять массу отработанных методик, рейтингов, систем продаж, биржевой торговли. А сейчас, когда начались погашения, им уже пришлось столкнуться с системой бюджетного построения в регионе. Понять, как регион строит систему своего бюджета, как он строит систему контроля за инвестициями, контроль за кредитами, а каждый из этих элементов на самом деле и есть новый рынок, который надо освоить, разработать методологию.
Агробонды. В свое время регионы набрали кредиты, и не могли их вернуть, это были товарные кредиты для сельского хозяйства, там удобрения., горючее и так далее. И вернуть их они не могли. И здесь, в МФК, предложили реструктуризацию задолженности выпуском вот этих бумаг. Минфин позволил региону практически не заплатить долги в 97 году, а реструктурировать задолженность, выплачивая ее разными порциями в три года. Я думаю, что если это не было сделано, до сих пор эти бы регионы не заплатили, долги были бы списаны. Безусловно, в момент финансового кризиса платить сложно и многие думают, а вот надо ли было это делать год назад. Но можно вспомнить, что год назад долги были переоформлены, проданы на рынке, дали колоссальные деньги для Минфина, фонды пошли на кредитование, все это пошло на кредитование села и во многом программа кредитования прошлого года была обеспечена именно этой программой: живыми деньгами, без всякого зачета и т.д. Но самое главное то, что изменилось отношение регионов к собственным заимствованиям, собственным долгам перед Минфином и к собственным кредитам в сельское хозяйство. Сейчас никто не хочет брать кредиты, потому что надо же за это отвечать.

– И какой выход? Ведь кредиты им нужны?

– А им сначала надо выстроить систему контроля, систему взаимоотношений между местной продовольственной корпорацией и сельхозпроизводителем, а потом брать кредиты. Эффективного производства не будет, пока не выстроится система взаимоотношений. Да, можно говорить о новых рынках, о новых рыночных взаимоотношениях – на самом деле, эффект колоссальный именно в том, что рождается новая система взаимоотношений между Минфином, субъектом Федерации, сельхозпроизводителем. Это дает и какое-то движение средств на село, и как-то меняет их подход.

– Кем вы являетесь в данной истории и какова ситуация с погашением агробондов?

– Мы торговые агенты Минфина, инвестиционный посредник. Мы делаем почти все платежи. По каждому из регионов идут отдельные переговоры. Есть некий уровень взаимоотношений, понимание, как кто будет гасить, но на сегодня скажем да, денег пока из некоторых регионов нет. Инвесторы мечутся там, кто-то подает там в суд и т.д. Понимаете, мы здесь защищены, как инвесторы тем, что есть штрафные санкции, ставка ЦБ нас устраивает, если быть откровенным. То есть, ситуация не на пользу администрациям, рано или поздно деньги были уплачены, живые, все равно сто процентов вернут. Но для кого-то это будет падением их авторитета, они просто не смогут потом размещать ничего на рынке.

– Обычно переговоры начинаются задолго до срока погашения?

– За месяц. История переговоров всегда достаточно обширна, есть предложения этих регионов, мы, по-моему, сейчас знаем все, что у кого есть. Какие заводы не распроданы и так далее, все что продать можно.

– Сотрудничаете ли вы с Минфином по этому поводу?

– Мы постоянно говорим Минфину о том, что ему следует помогать регионам. Потому что все регионы достаточно объективно ссылаются на то, что идет недовыполнение по трансфертам. Наше сотрудничество состоит в том, что мы постоянно объясняем, что дешевле сделать трансферт, чем потом получить в течение месяца десяток просрочек, и, поскольку это крайне отрицательные новости для рынка, получить в результате падение цен на собственные бумаги. И проводить потом аукцион по 120% годовых, чтобы... Дешевле выделить средства, трансферт на эти регионы, чем потом переплачивать за собственные ГКО, которые падают из-за отрицательных новостей... А позиция Минфина понятна, они не могут решить массу собственных проблем. Аукцион показал... очень плохо прошедший... Денег привлечено в три раз меньше, чем им хотелось бы... Что такое привлекать под сто годовых? Можно разумно это объяснить? Сто процентов годовых, при этом говорят, что курс вот такой и он будет держаться, в валюте посчитайте – сколько получается. Тогда понятно, откуда слухи о девальвации: разумно объяснить привлечение средств под такую ставку невозможно.

– Прогорают ли ваши клиенты?

– Знаете, не прогорают. Рано или поздно они все получат и со штрафными процентами. На самом деле основные-то погасили, сегодня 75% или 80% погашений происходит. Многие да, мандражируют: давайте как-то попросим, чтобы Минфин за всех заплатил, и все забыть. Я лично против этого решения, потому что мы испортим рынок займов, абсолютно. Мы развратим всех, регионы поймут, что можно было бы не платить и не будут платить потом. Вдобавок мы отвратим от них инвесторов, которые сообразят, что эти регионы ничего не стоят, раз сами заплатить ничего не могут. Регионы должны пройти через это, понять, найти деньги где-то, кредит взять. Где получить трансферт, где снять с недоимщиков, то есть – показать, что они умеют работать. И когда кризис пройдет, то за этим регионом будут гоняться. чтобы ему что-то дать.
Почему были куплены эти бумаги? Их купили на буме: август – сентябрь –октябрь. Тогда все искали, во что вложиться, на рынке ничего не было. ГКО –18%, дайте хоть что-нибудь, любые кредиты можно было получить... Это же было предвестие инвестиционного бума. Эти бумаги их же купили, заплатили за них живые деньги, или Ханты-Мансийский округ трехлетнюю бумагу выпустил, но ее же купили?! Это, кстати, говорит и о том, что когда начнется бум, то денег будет столько, что просто завались. Все получат деньги. Когда вернется тот уровень, который был, когда ГКО – в районе 20%, инвестиции будут колоссальные. Мировой рынок, да и внутренний, они достаточно велики, чтобы инвестировать и инвестировать. Но сейчас все через это должны пройти, отсеяться, посудиться. Мы, как инвестиционный банк, даже заинтересованы в том, чтобы все поборолись и так далее. Это – становление рынка. Только пройдя через это, они начнут работать, понимать. А сейчас все пройдут через это чистилище.

– Предложение введение внешнего финансового управления – ваше?

– Нет, это одна из мер инвестиционной программы. Но, в частности, здесь повлияла и история с агробондами, потому что с Кириенко было несколько разговоров по этому поводу. И он прекрасно понимает ситуацию. Сейчас ведь регионы приходят и просят «дайте мне сто миллионов, старыми – миллиардов, на погашение агрооблигаций». А им говорят, «а где же ваши те сто, почему не погасили? Ты же управлять не умеешь, а раз так, то мы будем за тебя управлять». Думаю, когда-нибудь это с кем-нибудь произойдет.

– Сейчас нет механизма такого управления?

– Механизма ведения внешнего управления субъектов Федерации безусловно сейчас нет, но понимаете, когда выбирают кого-нибудь президента или главу какой-нибудь администрации, у которой денег вообще нет, не умеет он собирать налоги... По сути, какой ты самостоятельный губернатор? Ты распределяешь федеральные деньги, значит – мы тебя выберем, ты будешь решать социальные вопросы, разговаривать с учителями, но деньги – будем распределять мы, Федеральный центр. Потому что мы их тебе даем, а сам ты организовать бизнес в регионе, развивать промышленность не умеешь, не можешь. Поэтому мы и будем следить за тем, как ты будешь тратить деньги. Для ряда регионов такая перспектива реальна.

– Вы имеете ввиду, что внешнее финансовое управление будет носить общий характер или все-таки какой-то узкий? То есть, будет отслеживаться деятельность какого-то определенного управления? Департамента?

– На самом деле, оно частично уже вводится. Трансферты идут не так: вот вам трансферт и делайте что хотите. Он распределяется, идет на зарплату учителям, дотации, отпускные учителям, и по другому их использовать нельзя. Целевое использование трансферта – это уже отчасти и есть внешнее финансовое управление. Особенно в тех регионах, где трансферт составляет 90%.

– Фактически ваше письмо Кириенко по поводу ситуации с агробондами это просто сигнал для него? Есть ли отклики?

– Да, это сигнал для него. У нас нет механизма санкции в отношении регионов, подачи в суд. С руководством правительства, руководство нашей группы общается не письменно. Поэтому откликов достаточно много. И мы четко знаем, да это дошло, и об этом знают, понимают, над этим думают, трансферты выделяют. О внешнем управлении задумываются. Это письмо, ну если хотите некий публичный шаг.

– Вы говорили, что в регионах есть нормальные ребята, Не во всех, наверное. Верите ли вы, что в региональных администрациях смогут навести порядок?

– Я верю. Их – большая часть. Сейчас, на самом деле, приходит разум, расчет, трезвость и так далее. Смогут.

Андрей Левкин
Levkin@zhurnal.ru