Евгений Горный: Образ мира: Театр и песок

• Душа обеспокоена пропажей
• Ручей так плоско льющуюся руку
• Когда все у тебя отняли
• Настало лето. Женщина разделась
• Пересекая пустыню, в которой
• Как много совершенства в легком жесте
• По черным коридорам драмтеатра

***

Душа обеспокоена пропажей
какой-то вещи. Все идет как прежде,
но сердце неспокойно, и душа
тоскует. Некогда живые
глаза подсолнухов покрыты пеплом.

Ученый спор, цветение акаций,
мы долго плакали и наконец уснули,
на кухне у окна пустует стул.
Часы. Тревога. Телевизор.
Как называли эту вещь не помню.

Когда-нибудь придет и твой черед
смотреть на солнце дымными глазами;
пытаясь вспомнить даты, имена,
подолгу шарить по карманам
и находить там мелочь да песок.

^

***

Ручей так плоско льющуюся руку,
Мазутной радугой блистая,
простер в заоблачную скуку,
крестами жидкими играя.

Деревьев черные раскидистые рожи,
корней, стремятся в небо, убегая,
и в луже движется прохожий,
над ними призрачно шагая.

Так средь индустриального навоза
ручей извилисто петляет,
судьбе послушливый, легко меняет позы
и к океану путь свой пролагает.

^

***

Когда все у тебя отняли,
забрали последнюю шкурку,
избили, истыкали шилом
и, бросив на свалку, ушли -

ничего у тебя не осталось,
да и разве что-нибудь было? -
и вот, обмазанный калом,
голый, в пустыне стоишь.

^

***

Настало лето. Женщина разделась
и голая выходит на балкон.
Внизу привычно улица кипела
и зеленел, шурша ветвями, клен.

Ужасная жара. Бежали тени
и пух летел. Я вышел вслед за ней.
Она согнула спину и колени,
и я теперь совокупляюсь с ней.

^

***

Пересекая пустыню, в которой
вперед и назад неразличимы на вид,
с песком в глазах и безоблачным небом,
без происшествий, лишь вверх и вниз
солнце, да выползет вдруг тушкан
или суслик сделает стойку,
свистнет и скроется меж барханов,
в этой пустыне, где речь песка
слышат уши песка да кожа
ящерицы на песке, где любая жизнь
заключается в форму колючки и свиста,
где видеть велосипедиста значит видеть мираж,
пересекая пустыню,
поднимая и опуская ноги,
глядя прямо перед собой,
поднимая и опуская ноги,
верблюд пересекает пустыню.

^

***

Как много совершенства в легком жесте,
застывшем как на дереве смола,
в иллюзии движенья (шаг на месте)
и мимике живущего ствола...

Стучит ли мелкий дождь по ржавой жести
иль в луже проплывают облака,
любовники младые - врозь ли, вместе, -
игра природы (Бога) так тонка!

Не говорите мне, что Мельпомена
нам врет, и спать ложась, свое лицо
снимает с гримом. Что ужасна смена
гримасы на бесплотное яйцо.

Я знаю - правда все, и жизнь бесценна.
Безлика смерть, но торжествует - сцена.

^

***

По черным коридорам драмтеатра
бегает накрашенный мальчик.
Плачет, причитает, просит молока -
в пятницу, ровно в четыре часа
мама его отправилась к предкам.
Ты скажешь: наступает время
спросить у негра, погруженного в молчанье,
дрожа, в фонтане отражаясь целый день:
ты кто?
И услыхать в ответ: никто.
О ножки прежних лет!
Лихие, безумные годы!
Огни горят, играет симфонический оркестр,
Актеры скачут, статуи стоят.
Никто не помнит о войне, никто не помнит
о маленькой, болезненной Карпинской,
которая - ты помнишь - говорила,
что когда-нибудь мы снова соберемся,
когда-нибудь прекрасным утром...
Из-за кулис движенье драмы
приобретает странный ракурс.
Капли пота на лицах протагонистов,
междоусобная возня статистов,
искаженный помреж, ослепительность рампы,
страшная мысль о повешенном осветителе,
фрукты из папье-маше и недопитый коньяк, -
все это, дробясь осколками ad lib.,
рождает под этими сводами какую-то жизнь-в-жизни:
война не кончена, представление продолжается:
загорается надпись: BLACK OUT!

1988

^

---

• ОМ
• Е_Г