"БЕДОВАЯ ДОЛЯ" А. М. РЕМИЗОВА

(К истолкованию заглавия)

 

Е. ГОРНЫЙ

Центральный момент ремизовского мировоззрения — убежденность в том, что существование человека определяется действием неподвластных человеку мистических сил, которые часто предстают как злые, деструктивные и всегда — как иррациональные и принципиально непостижимые <8>.*

Злое и доброе начала могут выступать как сущности одного плана, обладающие равным могуществом. Это позволило исследователям интерпретировать ремизовские воззрения как "еретические" или "манихейские" <8; 10>. Сам Ремизов на вопрос Кодрянской о своем отношении к церкви ответил: "Я верю в Бога, но моя вера другая. Я как наши стригольники" <9: 85>. В ранних произведениях Ремизова Христос (Богородица, Ангел) и персонификации зла (черт, паук, Вий и т.п.) часто занимают структурно эквивалентные места.

Более того, Ремизов периода "ожесточенного черновидения" <7: 98—99>, то есть примерно до начала 1910-х гг., склонен к изображению жизни как арены безраздельного господства злых сил, к утверждению "черта-победителя" (см., например, миниатюру "Красочки" из "Посолони", "Страсти Господни" из "Лимонаря", рассказы "Пожар", "Чертик", "Глаголица" и др.). Бог у Ремизова либо подменен сатаной, демиургом, либо беспричинно жесток: здравый смысл и человеческая этика оказываются несостоятельны в столкновении с Провидением (яркий пример — рассказ "Суд Божий").

Иррациональность верховных сил делает возможной инверсию семантических оппозиций, описывающих мир (что вообще характерно для "декадентской" парадигмы русского символизма — см. <18; 21>):

Соотношение Бога и дьявола становится неопределенным и может описываться лишь вероятностно:

Эта конструкция неопределенности, невозможности с уверенностью поименовать верховные силы и интерпретировать мистические первоначала часто трансформируется в многоголосие суеверной сплетни, в перебор истолковательных возможностей, ни одна из которых не является самоочевидно-истинной и, следовательно, выступает как знак неведения:

Неведение как мотив сочетается с мотивами незнания, отсутствия или утраты пути, принудительности или неуправляемости движения, блуждания, слепоты и т.д.:

Невозможность (или неспособность) различения добра и зла, божественного и демонического приводит к нейтрализации различия между ними и к их конечному совпадению в одной точке — в идеологеме судьбы или доли.

Константой ремизовского творчества является то, что индивидуальные судьбы выступают как варианты общей всем 'доли'. Возникает эффект "удручающей однозначности бытия" <8: 274> или "экзистенциальной синонимии" <22: 282>: знаки различных существований оказываются кореферентными и образуют парадигму перифрастических выражений, связанных отношением семантического тождества. (Принципы поэтики, посредством которых достигается художественное выражение этой смысловой конструкции рассмотрены мною в <1>).

Беспричинное и бессмысленное страдание, беда оказывается единственным означающим всех знаков.

Отметим, что 'доля' — это и "часть", нечто "только мое", "частное", и, вместе с тем, "участь" — то, что я разделяю с другими, "общее". Доля, по Ремизову, — универсальная форма человеческого существования, а беда — содержание существования, или реализация в жизни индивида всеобщности довлеющего ему закона.

Николай Финогенов, один из персонажей "Пруда" и alter ego Ремизова <2>, попав в тюрьму, переживает инсайт, открывающий ему сущностное тождество человеческих судеб:

Внешние различия между людьми оказываются только масками, за которыми скрывается одно страдание, разложимое в бесконечный ряд конкретизаций (несчастность, сиротливость, окаменелость, горе, сомнение, неведение и т.д.).

Несомненна автобиографичность этого инсайта. Творчество Ремизова можно представить как многообразное раскрытие и художественное воплощение этой базовой интуиции.

Подводя итоги своего писательства, Ремизов сказал: "в моих книгах я рассказывал о беде, спутнице человека <...> Я чувствовал обреченность человека, его непоправимую долю" <9: 88>. Указанная интуиция, духовный опыт писателя, обладающий для него непреложной значимостью, получает косвенное, образное выражение, и, наряду с этим, эксплицируется в прямых формулах, постепенно превращаясь в идеологическое клише, непрерывно воспроизводящееся в текстах. Это еще в 1911 году заметил К. Чуковский: "<...> постепенно от горя, от испуга и от тошноты Ремизов перешел к проповеди своих ощущений, стал требовать их и от нас, возвел свои раны и струпья в закон и идеологию, и тем хоть немного освободился от них" <20; 167>.

Универсальность страдания, охватывающего все живое (и даже неживое с обычной точки зрения — т.е. вещи, в мире Ремизова, впрочем, нередко одушевляемые), делает возможным отождествление 'доли' и 'недоли', человеческой и 'собачьей доли' (см., соответственно: "Рожаница" (1908) и "Собачья доля" (1910) из цикла "К Морю-Океану" <13:235-237,164>.

Непознаваемые первопричины страдания, или сама "внутренняя форма" жизни получают у Ремизова многообразные персонификации. Помимо Доли-Недоли, это и Кручина, и Лихо Одноглазое, и Горе Злосчастное, и Эмалиоль, и "тошнотворная, гадкая, безглазая плямка" <14: 224>, если ограничиться лишь немногими примерами.

Со стороны человека возможны два принципиальных отношения к беде-страданию-доле. Во-первых, смирение, принятие страдания, ведущее к видению трансфеноменальных причин, открывающее истину и путь:

Ср. в тексте 1931 г.: "неужели эта собачья доля открыла мне ясное нормальное зрение..." <16: 191>.

Этот тип отношения к беде и доле дает у Ремизова архетип "Святой Руси", реализующийся в целом ряде, как правило, женских персонажей.

Пафос приятия непонятной и непостижимой жизни подчеркивал у Ремизова Р. В. Иванов-Разумник, говоря в этой связи об осмысленно-героическом характере его произведений <3; 4; 5>.

Альтернативный тип отношения к судьбе — бунт против тотального космического детерминизма или, что то же, против произвола мистических сил:

Установка на абсурдный в своей заведомой обреченности бунт реализуется в архетипах Обезьяны или Кикиморы и в огромной степени определяет как эстетическую, так и жизненную (точнее, жизнетворческую) позицию Ремизова. Осуществляется этот бунт прежде всего в формах фантазирования, игры, лжи (об искусстве как бескорыстной лжи см., например, <16: 355—362>, и направлен на преодоление данности, нормы, рационального мышления, в конечном счете, реальности. Многие персонажи Ремизова, как многократно отмечалось, совмещают в себе обе установки, пребывая, как Маракулин, "между святой Русью и Обезьяной". Описывая "строение художественного акта Ремизова' И. Ильин показывает движение от "метафизического ужаса", открывшегося писателю, через страдание и жалость, чувство вины и страх перед миром к творению — в фантазиях и сновидениях — "субъективного чуда", спасающего душу Ремизова от "неприемлемости этого мира" <7: 107— 109>. Сновидение оказывается, таким образом, идеальной формой для "художественного-обезьяннего" бунта <7: 112>, совершающегося в состоянии "безвольной сумеречности" <7: 112>. С другой стороны, по наблюдению Ильина, все творчество Ремизова, "при всем его содержательном разнообразии и богатстве, приобретает характер субъективизма, душевного импрессионизма или, если угодно, аутизма"<7: 112> и организуется по принципам сновидения.

Первый сборник снов Ремизова, "Бедовая доля" (1900-1909), был воспринят современниками как "бессмыслица" <19: 27>, "нелепица и безумная чепуха" <17: 138> как проявление крайнего неуважения к читателю <6: 98>. С содержательной стороны в "снах" в общем виде отмечали "кошмарность", "испуг", "страх перед жизнью" и т.п. К. Чуковский остроумно заметил сходство выраженной в "снах" "мифологии автора, порожденной его личными страхами" с "воссоздаваемым им народным мифом" <20>. Указав на испуг и страдательность как на центральную ситуацию ремизовских снов ("глотают и едят его и его героев, а не он и его герои"), Чуковский, тем не менее, не заметил мотив бунта, также встречающийся в "снах" (см хотя бы БД 1, 2 "Обезьяны", II, 14 "Не лазай", II, 21 "He кусайся"). Трудность истолкования "Бедовой доли" не в последнюю очередь определялась отсутствием лирических "запевов" и прямых идеологических формул, характерных для большинства произведений Ремизова. Никто из критиков и позднейших исследователей не обратил внимание на заглавие сборника и не попытался прояснить его (мета-описательный) смысл. Возможно потому, что слова "беда" и "доля" не встречаются в "Бедовой доле" ни разу.

ЛИТЕРАТУРА

1 Горный Е. Заметки о поэтике А.М. Ремизова: "Часы" // В честь 70-летия профессора Ю. М. Лотмана: Сб. статей. — Тарту: Эйдос. — 1992. — С. 192-209.
2 Данилевский А. Функция автобиографизма в 111-й редакции романа А. М. Ремизова "Пруд" // Уч. зап. Тарт. гос. ун-та. — Тарту, 1988. — Вып. 822. — С. 139-157.
3 Иванов-Разумник P. В. <Сочинения>. — Т. 2. Творчество и критика. — СПб., 1912.
4 Иванов-Разумник P. В. Русская литература 20 века (1890-1915). — Пг., 1920.
5 Иванов-Разумник P. В. Заветное. О русской культурной традиции. Статьи 1912-1913 гг. — Пг., 1922.
6 Измайлов А. Пестрые знамена. — М., 1913.
7 Ильин И. О тьме и просветлении. Книга художественной критики: Бунин. Ремизов. Шмелев. — М.: Скифы, 1991.
8 Келдыш В. А. Русский реализм начала XX века. — М.: Наука, 1975.
9 Кодрянская Н. Алексей Ремизов. — Париж, 1959.
10 Минц 3. Г. <Вступительная статья к публикации> А. А. Блок. Переписка с А. М. Ремизовым. 1905-1920 // Александр Блок. Новые материалы и исследования. — Т. 2. — М., 1981.
11 Ремизов А. М. Бедовая доля // Сочинения — СПб, <1911>. — Т. 3.
12 Ремизов А.М. Взвихренная Русь. — М.: Советский писатель, 1991.
13 Ремизов А. М. К Морю-Океану // Сочинения. — Спб.. <1911>. — Т. 6.
14 Ремизов А. М. Пруд // Сочинения. — Спб., <1911>. - Т. 4.
15 Ремизов А. М. Пожар // Чортов Лог и Полуночное солнце. — СПб., 1908.
16 Ремизов A. M. Учитель музыки. — Paris: La Presse Libre. — 1983.
17 Садовской Б. Ледоход.—Пг., 1916.
18 Смирнов И. П. Художественный смысл и эволюция художественных систем. — M., 1977.
19 Философов Д. Старое и новое. — M., 1912.
20 Чуковский К. Критические рассказы. — СПб.: Шиповник, 1911.
21 Hansen-Love А.А. Der russische Simbolismus: System und Enftaltung der poetischen Motive. — Bd. 1. Diabolischer Symbolismus. — Wien: Vel. der Osterr. Akad., 1989.
22 Jensen P. A. Typological Remarks on Remizov's Prose // Aleksej Remizov. Approaches to a Protean Writer. — Columbus, Ohio: Slavica, 1987.— P. 277-285.

Источник:
Е.Горный. "Бедовая доля" А.М. Ремизова (К истолкованию заглавия) // Труды по рус. и слав. филологии. Литературоведение. 1. (Новая серия). - Тарту, 1994. С. 168-175.