Иосиф Бродский: "Мне еще есть, что сказать"

Научный семинар в Хельсинки, на котором мне довелось присутствовать, совпал по времени с так называемым Праздником всех искусств, в рамках которого проходили выставки, концерты и прочие культурно-развлекательные мероприятия. Один из вечеров праздника был посвящен поэзии. Хотя напряженный график семинара оставлял не так уж много свободного времени, не пойти на этот вечер было невозможно - выступал Бродский.

Для многих из нас Бродский - символ целой культурной эпохи. Еще десять назад машинописные копии его стихов передавались из рук в руки, переписывались, заучивались наизусть... А какой восторг вызвало позже известие о вручении Бродскому Нобелевской премии! Помню как мы, русские филологи Тартуского университета, толпой ходили на телеграф отправлять Бродскому поздравительную телеграмму - в 1987 это выглядело как политический акт. Получил ли он эту телеграмму, помнит ли ее? Спросить я не осмелился.

Бродский выступал перед аудиторией почти в две тысячи человек: стихотворения сначала читались по-фински, потом он сам читал их по-русски - почти пел, не останавливаясь на концах строк, все повышая и повышая интонацию. Иногда он путал слова, но мы, помня его стихи наизусть, были готовы расплакаться, как плачут от музыки - от этого взмывания вверх, к чистому бесчеловечному одиночеству.

Публичные выступления Бродского кажутся странным парадоксом: самый асоциальный из известных мне поэтов стал своего рода культовой фигурой, человеком, которого возят по городам и весям и показывают за деньги. Впрочем, сам он к своей известности относится достаточно иронически; когда я сказал ему, что на нашем семинаре читали два доклада о его творчестве, он лишь скептически хмыкнул: "Могу себе представить!"

За день до вечера поэзии состоялась пресс-конференция с Бродским, являвшаяся одновременно презентацией сборника его стихотворений, которые перевел на финский Юкка Маллинен (это, кстати сказать, уже пятая книга Бродского по-фински). Ниже следуют фрагменты этой пресс-конференции.

- Многие русские писатели-эмигранты вернулись в Россию. Как Вы к этому относитесь? Собираетесь ли Вы возвращаться?

- Плана возвращаться у меня нет. Что касается других литераторов - это их личное дело. У каждого человека своя собственная жизнь, и он ее проживает таким образом, какой представляется ему наиболее осмысленным.

- Как Вы относитесь к тем переменам, которые происходят сейчас в России?

- Как я отношусь к тому, что происходит в возлюбленном Отечестве? Чрезвычайно положительно. Перемены, о которых Вы говорите - и к лучшему, и к худшему. Многое меня очень радует; многое вызывает сильное отвращение. Но отвращение к тому, что происходит в Отечестве - это знакомое ощущение, в нем ничего качественно нового нет, поэтому это не так уж интересно. Ощущение же радости, связанное с тем, что происходит в России, для человека, там родившегося, - это нечто практически незнакомое. И я очень рад, что дожил до этих ощущений по отношению к Отечеству.

- Известно, что для Вас важна тема "Поэт и Империя". Насколько поэт может сосуществовать с Империей, может ли он сохранять отстраненность, играть с Империей?

- Я думаю, что я не тот человек, к которому с этим вопросом следует обращаться. Единственное, что я могу сказать по этому поводу, это следующее: для ощущения существования в имперском котексте до определенной степени необходимо централизованное государство, которое, по крайней мере, чисто структурно посит имперский характер. Однако, поскольку пошлость человеческого сердца безгранична, человек, находящийся в любом месте, в любой точке Земного шара, ощущает себя живущим в Империи. И я думаю, что в чисто эстетическом отношении никаких трудностей у поэта возникнуть не должно.

- Является ли для Вас Америка новой Империей, аналогичной России?

- Я уже ответил на этот вопрос. Соединенные Штаты не являются исключением из этого правила.

- Что значила для Вас Ахматова тогда, когда Вы писали уже за границей?

- Трудно на это ответить. Для меня отвечать на вопросы, связанные с моим, грубо говоря, творчеством - это все равно, что кошке ловить свой собственный хвост. Я не думаю, что я способен здесь на какую-бы то ни было объективность. Главный урок, воспринятый мною от знакомства с Анной Андреевной Ахматовой как с человеком и как с поэтом - это урок сдержанности - сдержанности по отношению ко всему, что с тобой происходит - как приятное, так и неприятное. Этот урок я усвоил, думаю, на всю жизнь. В этом смысле я, действительно, ее ученик. Во всех остальных отношениях я не сказал бы этого; но в этом отношении - и оно решающее - я вполне достойный ее ученик.

- Как Вы относитесь к тому, что, после получения Вами Нобелевской премии, в России практически прекратились какие бы то ни было критические статьи о Вас. То, что появляеться - носит или исследовательский, или восторженно-панегирический характер...

- Нет, это меня не смущает. Кроме того, это не соответствует действительности. Я не очень слежу за тем, что обо мне пишут. Я читаю то, что мне попадается, а попадается довольно немного. Но среди того, что мне доводилось читать, я сталкивался и с панегириком, и с поношением, - примерно в равной степени. С совершенно бредовыми фантазиями. Ни то, ни другое меня нимало не смущает.

- В какой степени Вас интересует читатель?

- Не очень.

- Важно ли для Вас читают Вас или нет, и если читают, то кто именно?

- Конечно, мне приятно, что меня читают. Но только в принципе. Потому что, в общем, представить себе читателя, особенно массового, нельзя, и я не знаю, что автор может выиграть от такого представления. Я чувствую себя в ложной ситуации отвечая на этот вопрос, потому что я отвечаю на него с позиции якобы силы. Я действительно признанный поэт и могу позволить себе роскошь не обращать внимания на публику и утверждать, что лучше для поэта быть скромным и незначительным. Единственное, что мне остается - это рассчитывать, что вы поверите в искренность того, что я вам говорю. Я совершенно искренне считаю, что поэту лучше, когда его оставляют в покое. Неважно, хороший это поэт или плохой. Про себя, по крайней мере, я могу сказать, что 17 лет, которые я прожил в Соединенных Штатах в состоянии совершенной или относительной неизвестности - эти 17 лет были для меня более счастливыми, нежели воспоследовавшие годы. И не только потому, что я был моложе, но и потому, что я мог работать более спокойно.

- Вы часто бываете в Швеции, в Венеции... Вы даже написали о Венеции книгу, которая, кстати, издана по-фински. Где Вы чувствуете себя как дома?

- Наиболее отчетливое ощущение, что я нахожусь в своей естественной среде я испытываю в Саут Хадли, штат Массачуссетс. Дом - это место, где тебе не задают лишних вопросов. Там никто их не задает, там никого нет, там только я.

- Ваша книга о Венеции очень хорошая. Какие импульсы обусловили появление это книги?

- Исходный мпульс был крайне простой. В Венеции существует организация, которая называется "Консорцио Венеция Нуово". Она занимается предохранением Венеции от наводнений. Лет шесть-семь назад люди из этой организации попросили меня написать для них эссе о Венеции. Никаких ограничений, ни в смысле содержания, ни в смысле объема, мне поставлено не было. Единственное ограничение, которое существовало - сроки: мне было отпущено два месяца. Они сказали, что заплатят деньги. Это и было импульсом. У меня было два месяца, я написал эту книжку. К сожалению, мне пришлось остановиться тогда, когда срок истек. Я бы с удовольствием писал ее и по сей день.

- Кроме русского, Вы пишете также и по-английски. Можно ли сравнить Вашу ситуацию с Набоковым?

- Это сранение не слишком удачно, поскольку для Набокова английский - практически родной язык, он говорил на нем с детства. Для меня же английский - моя личная позиция. Я испытываю удовольствие от писания по-английски. Дополнительное удовольствие - от чувства несоответствия: поскольку я был рожден не для того, чтобы знать этот язык, но как раз наоборот - чтобы не знать его. Кроме того, я думаю, что я начал писать по-английски по другой причине, нежели Набоков - просто из восторга перед этим языком. Если бы я был поставлен перед выбором - использовать только один язык - русский или английский - я бы просто сошел с ума. Прозу я обычно пишу по-английски тогда, когда мне обещают за это гонорар. Здесь нет вопроса о том, чтобы писать по-русски, поскольку назначен гонорар и поставлены сроки.

- На каком языке вам легче самовыражаться?

- Я пишу стихи на обоих языках. Однако, намерение написать стихотворение не имеет ничего общего с самовыражением. Это не то, что ты хочешь сделать. Ты хочешь просто продумать некоторые вещи и расположить слова в некотором порядке. Это - не самовыражение. Это приходит из самого языка, а не из тебя. И поэтому я чувствую себя уверенно, я уверен, что смогу справиться с задачей. В общем, сочинение стихов по-английски является для меня чем-то вроде разгадывания кроссвордов. Это, конечно, более рациональное предприятие, чем когда я пишу по-русски. Другими словами, здесь процесс несколько менее органичен, хотя органичен в достаточной степени.

- Следите ли Вы за современной русской прозой и поэзией? Если да, то что вызывает интерес и что - озабоченность?

- Я не скажу, что я слежу - во всяком случае, за прозой. Тут дело в темпераменте, я полагаю. Хотя и в качестве русской прозыы. Что касается стихосложения, на сегодняшний день ситуация в русской изящной словесности, на мой взгляд, совершенно замечательна. Уровень чрезвычайно высок, разнообразие потрясающее. Если меня что-то заботит и вызывает неприязненную реакцию - это тенденция, присущая значительному проценту стихотворцев в Отечестве: оперировать в стихах категориями, если угодно, вчерашнего и позавчерашнего дня. То есть, люди пишут стихи, которые производят впечатление написанных не сегодня, а в некоем позавчера. Учитывая качественную новизну в реальности, меня чрезвычайно озадачивает неспособность, или неготовность, или нежелание поэтов обратить свой взгляд на сегодняшнюю реальность или в будущее или, по крайней мере, использовать реальность или будущее в качестве системы референции. Приобладающей нотой в современной русской поэзии является, на мой взгляд, некая ностальгия - прежде всего, в стилистическом смысле. Это и понятно, ибо прошлое, тем более, прошлое недавнее - это, в общем, вполне постижимый, контролируемый сознанием поэта мир. Реальность же, а тем более будущее - это нечто абсолютно неконтролируемое. И от поэта естественно, на мой взгляд, ожидать, что он предпримет попытку осознать настоящее или представить себе будущее. Этим, как мне кажется, никто не занимается. Я нахожу это несколько огорчительным.

- Какие свои стихи Вы охотно читаете публике? Принимаете ли Вы в расчет характер аудитории, перед которой Вам приходится выступать?

- Нет. Прежде всего я читаю стихи, которые я знаю наизусть. В принципе, я помню довольно много, но в последние годы я не так уж часто выступаю по-русски, и поэтому несколько неуверен в себе и мне требуется иметь под рукой печатный текст. Поэтому, чтобы избежать неловкости, я предпочитаю читать те стихи, которые я точно помню наизусть.

- Назовите несколько самых любимых своих стихотворений.

- Их масса.

- Русское и американское искусство, русская и американская поэзия - чем они схожи и чем отличаются?

- Единственное, что у них есть общего на сегодняшний день - это разносортность и разнощестность. Этого нельзя было сказать 20 лет назад. Тогда русская поэзия представляла собой некое стилистически единое целое. Я думаю, что нынешнее разнообразие - замечательно. Недостаток этой ситуации для русского автора вполне понятен. Разнообразие обрекает тебя на незначительность. Но тогда и выясняется, чего ради ты этим делом занимаешься - ради слов, букв, пера и бумаги или ради своей собственной значительности. Что касается американской поэзии, - это чрезвычайное разнообразие стилистических идиом и манер. Популярность поэзии с Соединенных Штатах чрезвычайно невысока. Но я не вижу в этом ничего дурного.

- В критических выступлениях в Ваш адрес повторяется одна и та же идея: да, конечно, Бродский - живой классик, но он исписался. Он постоянно воспроизводит одни и те же тема, мотивы и приемы поэтики. Согласны Вы с этим или нет, и если нет, не могли бы Вы наметить вектор движения Вашего творчества?

- Про вектор я точно Вам ничего не могу сказать. А согласен я или нет? Знаете, может быть, отчасти и согласен. Написанное мной представляет некую массу и эта масса существует согласно своим собственным законам - она раскручивается или становится инертной, одним словом, в ней происходят какие-то процессы. И я ничего не могу сказать по поводу этих процессов. Я-то знаю, что я делаю, и то, что я делаю, мне нравится. Но если кому-то представляется, что я исписался, или что я пишу хуже - это я до известной степени спокойно принимаю, потому что нет ничего более естественного для стареющего человека-поэта, чем писать хуже, чем он писал в молодости. Нет ничего более непристойного, чем старик, открывающий для себя таинства любви. Это не моя мысль, это говорила Ахматова. Я не думаю, что я исписался. Знаете, что я вам по этому поводу скажу? Я действительно пишу на двух языках. Мне до сих пор представляется, что мне есть, что сказать, в частности, по-английски. Это представляется не только мне, но и тем, кто мои стихи печатает. Печатают вас в Соединенных Штатах в высшей степени неохотно, через раз - неважно, есть у вас Нобелевская премия или нет - поскольку competition, то, что называется конкуренция, довольно сильна. Тем не менее, это происходит. Я думаю, что если я могу это делать по-английски, я еще способен делать это и по-русски. Так мне кажется.

- Есть еще более серьезный упрек - что Вы утрачиваете свою русскость...

- Если ее можно утратить - грош цена такой русскости.

- Был ли Вам сегодня задан хоть один вопрос, который не был бы Вам заранее известен?

- Да, такие вопросы были.

Евгений ГОРНЫЙ
Хельсинки - Тарту

Автор благодарит Михаила Берга ("Радио Свобода") за оказанную техническую помощь.

Сокращенный вариант этого текста был опубликован в еженедельнике "День за днем" (Таллинн) 8 сентября 1995 под заглавием Иосиф Бродский: "Грош цена русскости, которую можно утратить"

Он же переиздан в книге: Иосиф Бродский: Большая книга интервью, М., Захаров, 2000, с.669-674. (Местом первопубликации ошибочно назван Тарту).

---

• Статьи
• Е_Г