Евгений Горный,
Игорь Пильщиков

Лотман в воспоминаниях современника

 

Егоров Б.Ф. Жизнь и творчество Ю.М. Лотмана.
- М.: Новое литературное обозрение, 1999. (Научное приложение. Вып. XIX). - 384 с. - ISBN 5-86793-070-X

 

  1. Наука и быт
  2. История личной жизни
  3. Часть третья и последняя

 

1.
Наука и быт

"Остается, следовательно, взглянуть и на историю личной жизни как на особую структуру и произвести расчленение в той системе форм, которая конституирует ее как исторический предмет sui generis."
Г.О. Винокур, "Биография и культура", 1927

1

Где-то слышал я эту фамилию - Лотман...Вот уже несколько недель новое исследование Б.Ф. Егорова занимает ключевые позиции на рейтинг-листах, помещаемых в литературно-критической периодике. Впрочем, сам по себе этот факт мало о чем говорит: то, что подобная книга вызовет у публики живой интерес, можно было с уверенностью предсказать заранее. Читатель держит в руках первую биографию Юрия Михайловича Лотмана (1922-1993), известного литературоведа-семиотика, чья популярность, резко возросшая в последние годы жизни ученого и умело поддерживаемая постоянными републикациями его трудов, не убывает и по сей день.

Конечно, в этой ситуации труд Егорова был просто обречен стать бестселлером, тем более что это, по скромной характеристике автора, - "самая обстоятельная" (с. 242) книга о Лотмане, написанная его ближайшим другом, которому "Ю.М. Лотман всегда доверял все [курсив автора. - Е.Г., И.П.] свои идеи, замыслы, душевные тайны" (с. 5).

И действительно, даже те, кто неплохо знал Лотмана, найдут здесь множество любопытных фактов из его "личной истории". Но сообщаются они в основном не впервые: Егоров опирается на целый ряд источников - это первый "Лотмановский сборник" (М., 1995), воспоминания участников тартуских летних школ (впервые опубликованные в газете "Alma Mater", а затем трижды перепечатанные - в НЛО и в двух сборниках, посвященных московско-тартуской школе), "лотмановский" выпуск "Вышгорода" (Таллинн, 1998, # 3), собственные мемуары Егорова (уже знакомые нам по прежним публикациям), письма Лотмана (изданные все тем же Егоровым), неопубликованные дневники Ф.С. Сонкиной и проч. Документальных материалов в книге предостаточно - они занимают добрую треть в качестве приложений и щедро пересказываются в "основном тексте".

Таким образом, по большей части в книге воспроизводится уже известный материал "житейского характера". Оставшаяся часть посвящена дополнительным любопытным деталям лотмановской биографии и анализу его творческого наследия. Обилие небезынтересных биографических подробностей (характеризующих не только Лотмана, но и научный быт той поры) - это основное и едва ли не единственное достоинство книги.

Ярко и выпукло Егоров живописует дух эпохи. Подчинение научного поиска партийным директивам. Изъятие статей из редакционных портфелей и уничтожение уже отпечатанных сборников. Всплеск антисемитизма в начале 50-х, благодаря которому ленинградец Лотман попал в Эстонию, где на пятую графу смотрели сквозь пальцы. Скудный быт, когда на всю семью - две тарелки и несколько чемоданов книг. Постоянная маскировка, с помощью которой можно разрабатывать интересные темы под маркой официальной науки (проблемы стилистики обсуждаются на материале статей Ленина, а вопросы семиотики и культурологии разрабатываются в рамках военно-космических исследований, цель которых - научить луноходы общаться между собой). Блат и кумовство: при прогрессивном ректоре Клементе дела кафедры шли хорошо, при ретрограде Коопе все стало плохо. И, конечно, sine qua non эпохи - вездесущий КГБ с перлюстрацией писем, слежкой и обысками.

Наверное, все сыздетства помнят рассказ известной в свое время советской писательницы: "Как Ленин жандармов обманул". Когда Ленин жил в ссылке в Шушенском, к нему нагрянули с обыском. Вся нелегальная литература хранилась у Ильича в одном месте - на нижней полке книжного стеллажа. Незадачливых слуг царизма вождь мирового пролетариата легко обвел вокруг пальца, услужливо подставив табуретку главному жандарму. Тот на нее встал, начал просматривать полки сверху вниз, быстро утомился (книжек было много) и до нелегальщины так и не добрался. А вот как Егоров описывает обыск в квартире Лотмана (нелегальщина там, наоборот, "хранилась в углублении на верху высоченной печки"): "Просматривать издания они начали с нижних полок (так удобнее), поначалу проверяя каждую книгу очень тщательно. Постепенно поднимались все выше... Можно себе представить, с какими чувствами наблюдал Юра [Ю.М. Лотман] за этим неуклонным подъемом... И вот, когда оставалось совсем немного... они напоследок "схалтурили" и самую последнюю полку просматривать не стали. Бывает же такое везение!" (с. 162).

Примером Ульянова-Ленина не исчерпывается список прототипов, на которые Егоров проецирует образ Лотмана (или, выражаясь семиотически, набор культурных кодов, с помощью которых он конструирует этот образ).

Детство Лотмана, да и вся его жизнь, моделируется Егоровым в соответствии с агиографическим каноном. С первых лет Лотман живет только духовными интересами: чтение запоем, шахматы, музыкальные упражнения, походы в театры и в Эрмитаж, "где однажды [Лотман] был задержан: служителю показалось подозрительным, что мальчик целых полчаса стоит перед "Кающейся Магдалиной" Тициана" (с. 13). Все это разнообразие увлечений было в конечном счете принесено в жертву одной страсти - науке. Служение Науке - прямой аналог служения Богу в житиях святых. Косвенно этим объясняется и последовательный атеизм Лотмана: в его жизни место Бога заняла Наука.

Еще одна черта, сближающая нарисованный Егоровым образ Лотмана с фигурой святого - это абсолютная моральная чистота героя книги. В любой ситуации он ведет себя безупречно и воспринимается другими как мерило нравственности и образец для подражания. Во время войны весь полк, в котором служил Лотман, "отличался в Германии нравственным поведением, отвращением к грабежам и мародерству" (с. 30). Учась в университете, Лотман "бескорыстно помогал сокурсникам перед экзаменами овладевать обширнейшим кругом литературного материала, который он сам уже познал в совершенстве" (с. 34). Свободная и творческая атмосфера семиотических "летних школ" 60-70-х годов в значительной мере определялась "ролью Лотмана как нравственного критерия" (с. 122). Сами "школы" в описании Егорова напоминают ашрам или монастырь: "Могу горячо и уверенно заверить читателей, что подавляющее большинство участников "летних школ" уже и прибыло туда нравственно свободными, а если кто-то еще и не достиг душевного очищения, то обстановка школ способствовала человеческому возвышению" (с. 122). Значимость Лотмана как морального образца принималась, как рассказывает Егоров, всем научным сообществом. В этом отношении характерна приведенная в книге фраза историка литературы А.Л. Осповата, сказанная им после смерти Лотмана: "Нам стало некого стыдиться".

С другой стороны, Лотман в изображении Егорова воплощает архетип русского интеллигента. На этот образ "работают" те же самые качества, но без "сакральных" обертонов. Неудавшаяся попытка побега в революционную Испанию, предпринятая юным Лотманом, до боли напоминает интеллигентных чеховских мальчиков. Юношеская любознательность осмысляется как типическая черта конкретной социокультурной группы: "Пафос науки, пафос знаний вообще был характерен для интеллигентной молодежи тридцатых годов" (с. 17). Лотману были присущи едва ли не все качества истинного интеллигента: доброта, щедрость, открытость, совестливость, деликатность, рыцарственность, храбрость...

Обе линии ("сакральная" и "социальная") сходятся в одной точке: Лотман - Великий Ученый, принесший всего себя на алтарь Науки. Еще в студенческие годы Лотман "научился спать по 4 часа в сутки. Конечно, это было сжигание организма, похлеще алкогольного изматывания, и оно потом очень-очень пагубно отразилось на здоровье уже почтенного ученого, но и тогда тревожные симптомы не остановили бессонных творческих занятий" (с. 20). Жанр "жизни замечательных людей" выдержан у Егорова безукоризненно и очищен от всего "лишнего" и "случайного". Перед нами не столько "Жизнь и творчество", сколько "Житие и подвиг".

2.
История личной жизни

Миф об Ученом и Интеллигенте, нашедший предельное выражение в монографии Б.Ф.Егорова, был сотворен самим Лотманом. Употребляя слово миф, мы, конечно, не хотим сказать, что Лотман не был ни ученым, ни интеллигентом. Речь идет о намеренном и последовательном выстраивании собственного образа - о "жизнетворческой установке" и моделировании своего поведения в соответствии с некими предзаданными образцами. Не случайно, что как раз в этих терминах Лотман описывал жизненный путь многих деятелей русской культуры - в частности, Карамзина и Пушкина.

Книге Лотмана "Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя" (1981) Б.Ф.Егоров уделяет особое внимание: ей посвящено 9 страниц исследования (почти половина главы "Труды о Пушкине"), тогда как, например, комментарию к "Евгению Онегину" (1980) отдано всего две страницы. В лотмановской концепции пушкинского жизнетворчества Егоров не без основания усматривает автобиографические проекции: "Лотмана всегда интересовало "жизнестроительство"... В принципиальных жизненных установках Радищева... в сознательной и трудной борьбе Карамзина за свою независимость ученый видел образцы для подражания; его трактовка Пушкина в значительной мере навеяна примерами Карамзина и Радищева, да и собственный жизненный путь он [Лотман. - Е.Г., И.П.] стремился строить по высоким нравственным идеалам" (с. 182-183). Наверное, Ю.М. согласился бы с этим суждением - недаром он с одобрением вспоминал замечание академика А.С.Орлова о том, что "исследователи невольно передают изучаемым им писателям глубинные черты собственного характера" (с. 335).

В своей нашумевшей статье "Тартуская школа 60-х годов как семиотический объект" (1989) Б.М.Гаспаров объявил "жизнестроительство" отличительной чертой "тартуской школы" в целом, но при этом сделал существенную оговорку: "...отличие семиологического жизнестроительства от, скажем, символистического состояло в том, что его предметом были не столько жизненные "тексты" как таковые, сколько язык". "Неточно, - поправил его тогда Б.Ф.Егоров, - то же самое можно сказать и "относительно бытового поведения" тартусцев вообще и Лотмана в частности" ("Полдюжины поправок [к статье Б.М.Гаспарова]", 1991). Отказывая в "жизнестроительстве" Пушкину ("Автор этих строк принадлежит к противникам названной идеи" - с. 177), Егоров, как видим, допускает, что подобное отношение к жизни было свойственно Лотману. Тем не менее Егорову-биографу ближе другой взгляд на "место человека во вселенной": "...биография каждого человека, в том числе и гения, складывается из такой тьмы случайностей, что они далеко не всегда оставляют место для "творчества" жизни, тут очень часто вступает в силу социально-природное ядро личности как решающий регулятор поведения, вне сознательного или бессознательного замысла" (с.177; курсив наш. - Е.Г., И.П.). По мысли Егорова, жизнь - это не следование "выработанной программе", а разностороннее раскрытие изначально данных качеств. Вот почему егоровское повествование не сюжетно, а орнаментально, не динамично, а статично.

В какой мере автор книги передал своему герою "глубинные черты собственного характера" - судить не беремся. Но ясно, что "личность как особый исторический предмет не есть центральный пункт внимания биографа": "для биографа личность интересна не как константное и определившееся, а непременно как динамическое", причем как динамическое целое в историческом контексте (Г.О.Винокур, "Биография и культура"; курсив автора. - Е.Г., И.П.). Для того чтобы построить биографию ученого, нужно рассмотреть историю его духовной жизни и историю научного быта в их взаимосвязи и взаимном влиянии. Похоже, что такая постановка вопроса до сих пор остается недостижимым идеалом биографического исследования, и к решению этой задачи книга Егорова нас вряд ли приблизит: быт в ней "подается" отдельно, а наука (научное творчество) - отдельно. То обстоятельство, что "бытовые" и "научные" главы идут вперемешку, лишь затрудняет восприятие текста.

Историко-научную составляющую монографии Егорова трудно признать удачной. На протяжении всей книги автор по преимуществу говорит не о методах и подходах, а о разнообразных исследовательских темах, к которым обращался Лотман, и об исключительной интенсивности его ученых занятий. И все же определенная картина развития теоретических воззрений Лотмана в работе вырисовывается.

Марксизм и гегельянство, усвоенные Лотманом через официальную университетскую философию, "плавно соединились" в его ранних работах с позитивизмом, перенятым у Ю.Г.Оксмана через Н.И.Мордовченко (в семинаре последнего Лотман учился). К "позитивистским чертам" лотмановского подхода биограф причисляет "культ науки" и "индуктивный метод" (движение от фактов к обобщениям в противовес гегельянскому восхождению от абстрактного к конкретному). К элементам гегельянства и марксизма Егоров относит "целостность анализа", "историзм" (узко понимаемый как "связь изучаемых художественных методов с социально-политическими реалиями"), диалектику и "пафос закономерностей общественного и культурного развития" (с. 42-43). Каким образом позитивистский индуктивизм может "плавно соединяться" с гегелевской дедукцией, Егоров не объясняет. "Эволюцию [раннего] Лотмана" он описывает как выход за "рамки марксистских классовых определений" и постепенное освобождение "от общественно-политического схематизма понятий" (с. 55, 59). Однако, читая книгу Егорова, нам так и не удалось выяснить, почему от позитивизма культурно-исторической школы и марксистского социологического литературоведения Лотман перешел именно к семиотике и структуральной поэтике.

Глава "Структурализм и семиотика" - несомненно, самая слабая во всей монографии. Прежде всего Егоров не дифференцирует семиотику (общую теорию знаков), структуральную поэтику (анализ художественных текстов при помощи методов структурной лингвистики) и структурализм как научное направление в лингвистике и литературоведении. Конечно, изучение языка как знаковой системы предполагает применение к нему и структурных, и семиотических методов, но из этого отнюдь не следует, что "структурализм - это часть семиотики" (с. 94). Знакомя читателя с азами структурно-семиотического подхода, автор настолько увлекается, что перестает обращать внимание на частные несообразности и общую сумбурность изложения:

"Знак в современной семиотике входит в треугольник "знак - значение - денотат", где денотатом называется обозначаемое знаком явление, а значением - смысл, вкладываемый в знак его получателем. В зависимости же от связей элементов этого треугольника создаются три науки, три раздела семиотики: семантика, изучающая взаимоотношения знака и значения (с учетом денотата), прагматика, посвященная связям знака с получателем информации, синтактика, изучающая структуры самих знаковых систем" (с. 94).

Легко видеть, что три раздела семиотики соотносятся не с треугольником "имя - сигнификат - денотат", а с триадой "объект - знак - пользователь". Человека, пользующегося знаками (Чарльз У. Моррис называл его "интерпретатором"), Егоров дважды именует "получателем информации", совсем позабыв об "отправителе". Разные ученые по-разному понимают термины структура и система, но о "структуре системы" до Б.Ф.Егорова, кажется, не говорил никто...

Такая же путаница вышла с концептами метаязыка (то есть языка, описывающего другой язык) и метатекста, по поводу которых автор сообщает буквально следующее: "[Существует два вида метаописаний:] метаязык, когда создается логический язык "дескриптивного" типа [?], и метатекст, способствующий изоморфизму между его [?] языком и языком описывающим, это [?] область мифологических текстов и метатекстов" (с. 205-206). Окончательно обескураживает дополнительное "пояснение" касательно того, что "Лотман и сам не только декларировал дефиниции, но и широко пользовался метаязыками" (с. 206).

Возникает закономерный вопрос: на какую аудиторию рассчитаны такие разборы и пересказы? Для тех, кто знаком с предметом, они ни к чему, а неспециалиста они скорее оттолкнут, чем приохотят к новой теме. Аннотация хранит на сей счет гробовое молчание (очевидно, издатели полагают, что биография Лотмана интересна всем и каждому). Глухой намек на адресата содержится только в предисловии: "Когда китайские коллеги предложили мне подготовить книгу о Лотмане, я воспринял это с честью и радостью: кому, как не мне, создать такую книгу?!" Но поскольку ни до, ни после восточные коллеги на страницах книги не объявляются, в голову пытливого читателя невольно закрадывается крамольная мысль о китайской грамоте.

3.
Часть третья и последняя

В книге Б.Ф. Егорова поражает полное отсутствие рефлексии. Автор ничего не ставит под сомнение, не делает ни малейшей попытки взглянуть на вещи критически. Вот как он заключает свой труд: "Триумф Лотмана, несомненно, - громадный, непоколебимый, радостно прочный" (с. 241). Такой апологетический тон скорее уместен в надгробной речи, чем в академическом исследовании. Читаешь и поневоле задумываешься: не подменяется ли дружескими чувствами биографа к покойному подлинно научная объективность?

Свидетельством жизнеспособности лотмановских идей является, по мнению Егорова, посмертная судьба творческого наследия ученого. Действительно, ей можно только позавидовать. Труды Лотмана издаются и переиздаются, так что "можно говорить о существовании в разных вариантах почти полного собрания его сочинений" (с. 238). "Индекс цитируемости" Лотмана высок как никогда: сегодня редкая работа по истории русской культуры обходится без ссылок на его труды. Пришло официальное признание: "в вузовских студенческих учебных [sic!] программах обязательны труды Лотмана" (с. 239). И, наконец, самое главное: везде - "от академических монографий до телевизионной публицистики - звучат похвальные, возвышенные отзывы о деятельности и личности тартуского профессора" (с. 239).

За какие заслуги хвалят Лотмана журналисты и академики? В эти "ненужные" подробности Егоров не вдается. Получается так: раз хвалят - значит, есть за что, зря ведь не похвалят. Критические голоса, уверяет нас Егоров, почти не слышны. Любые отрицательные отзывы о работах Лотмана просто "анекдотичны" (впрочем, приведенный в качестве примера отрывок из книги В.Н. Турбина и вправду анекдотичен). Учение Лотмана всесильно, потому что верно: лотмановские обобщения не могут быть опровергнуты никакими фактами, "и исключения, даже количественно весомые, не колеблют концепции в целом" (с. 240). Откуда же вообще у Лотмана взялись какие-то злонамеренные хулители? А все дело в том, что Лотману, как и всякому "большому ученому, наверное, положено иметь хотя бы несколько "зоилов"... Как римскому триумфатору, при колеснице которого полагалось иметь бегущего и орущего клеветника" (с. 241). Вот так - не больше и не меньше.

Такое отношение к оппонентам всегда было характерно для тартуской школы, чьей "центральной фигурой" "не только научно, но и человечески" был Лотман (с. 21). К официальной критике представители школы, понятное дело, не прислушивались, а неофициальной критики просто не было слышно. Эта ситуация определялась особым положением Тарту в культурном пространстве Советского Союза. Тартуская школа, по замечанию ее бывшего адепта Б.М. Гаспарова, являлась обособленным и замкнутым социокультурным образованием, отгородившимся от официозной советской науки и, в силу тогдашних условий, оторванным от мирового научного сообщества. Внешней критической инстанции для школы не существовало.

Так, Егоров пишет, что "поток оригинальных семиотических трудов Лотмана вызвал в целом положительные отклики научной общественности, если не считать... критических замечаний М.М. Бахтина и А.Ф. Лосева" (с. 148). Замечаниям Лосева Егоров посвящает всего один абзац (с.141-141), а бахтинской критике - отдельную статью (Приложение 1: "Бахтин и Лотман"), суть которой сводится к тому, что "весьма деликатные замечания Бахтина" были-таки учтены поздним Лотманом (с. 244 и др.). Между тем, указаний на недочеты и прямые ошибки в работах Лотмана и его школы было гораздо больше. Более того, острой критике подвергались не только частные аспекты, но и методологические основы тартуско-московской семиотики и культурологии. Достаточно вспомнить сокрушительную критику лотмановского "Анализа поэтического текста", прозвучавшую со стороны известного литературоведа-эмигранта Владимира Вейдле ("Новый журнал", 1974, т.115-116; то же в его книге: Эмбриология поэзии: Введение в фоносемантику поэтической речи", Париж 1980), или скептическую оценку тартуских работ по семиотике и типологии культур, высказанную крупным американским антропологом Деллом Хаймсом ("New Literary History", 1978, vol. 9, no. 2). Характерно, что эти авторы в книге Б.Ф. Егорова даже не упомянуты.

Это далеко не единственный пример замалчивания тех или иных фактов, которые не укладываются в принятую Егоровым схему. Например, у него ни слова не сказано о непростых отношениях Лотмана с некоторыми коллегами, порой переходивших в открытые конфликты. Ничего не говорится в книге и об излишней снисходительности профессора к его "любимцам", чья деятельность отнюдь не всегда шла на пользу научной и учебной деятельности Кафедры. Речь, разумеется, идет о кафедре русской литературы Тартуского университета, которой Лотман отдал почти сорок лет своей жизни и которую считал "самым дорогим своим трудом". Лишь мимоходом поминает Егоров о распаде кафедры на два отделения - семиотики и русской литературы - и об их болезненном размежевании после смерти Учителя. Очень скоро стало очевидно, что, по сути, единство "школы" держалось только на энергии и харизме ее лидера. Тартуская семиотика, организационно оформив свою самостоятельность, тут же отреклась от своих исторических корней. Последний выпуск основанных Лотманом "Трудов по знаковым системам" демонстративно открывается редакторским предисловием, написанном на двух языках - эстонском и английском. О русском забыли.

Коротко о формальной стороне издания. Как отмечают многие читатели, книга написана неуклюжим казенным языком, коряво, как будто в спешке (видать, "китайские коллеги" торопили). Неприятно поражает чудовищное количество повторов: Егоров щедро цитирует самого себя, по три-четыре раза переписывая с незначительными изменениями одни и те же пассажи. У книги нет ответственного редактора (это, можно сказать, фирменный знак "Научных приложений" к "Новому литературному обозрению"). Именной указатель составлен безалаберно: десятки фамилий пропущены, другие учтены не полностью, ссылки перепутаны. В довершение всего, чужие материалы, помещенные в приложениях, перепечатаны без ведома авторов и составителей первых изданий. Многие из них с удивлением узнали о самом факте републикации своих работ из нашей рецензии.

Б.Ф. Егоров, как бы оговорившись, выражает надежду, что его книга "будет в XXI веке продолжена серьезными и глубокими исследованиями" (с. 242). Хочется верить, что так оно и случится. А пока поблагодарим Б.Ф. Егорова за его самоотверженный труд: fecit quod potuit.


Опубликовано по частям в Русском Журнале: часть 1 (25.11.1999), часть 2 (02.12.1999), часть 3 (16.12.1999).
Сокращенный вариант опубликован в журнале "Новая русская книга", СПб., 2000, #1, с. 75-76.